Одна из причин, побудивших его принять предложение о поездке в Москву, была как раз связана с последствиями войны. Речь шла о проблеме немецких военнопленных, все еще удерживаемых советской стороной. Но он, очевидно, не догадывался, что эта проблема по-своему беспокоила и советское руководство. До конца 1949 года было репатриировано около двух миллионов военнопленных; оставались те, кто получил длительные сроки заключения по приговорам советских военных трибуналов либо за совершенные ими в период войны тяжкие преступления, либо за «антисоветскую деятельность» — формула, которая зачастую означала не более чем излишне откровенные высказывания по поводу тягот лагерной жизни. Именно эта последняя категория и представляла собой проблему. После смерти Сталина советское руководство начало предпринимать определенные шаги по ее решению. Часть заключенных была амнистирована и передана властям ГДР. Оставалось еще примерно десять тысяч продолжавших отбывать свои сроки. В начале 1955 года имели место попытки завязать диалог о их судьбе с социал-демократической оппозицией, но Аденауэр, получив информацию о предварительных зондажных контактах по этому поводу, немедленно обратился к Верховным комиссарам западных держав с просьбой воспретить социал-демократическим политикам такого рода контакты. Верховные комиссары так и сделали, а социал-демократы покорно повиновались. Диалога не получилось. Впрочем, еще в июле 1955 года Центральный Комитет КПСС принял секретное решение освободить «осужденных преступников» в качестве жеста доброй воли в связи с предстоящим приездом западногерманского канцлера. Тот, разумеется, об этом не знал.
Если Аденауэр располагал минимальной информацией о Советах, то Советы имели еще меньше достоверных сведений о нем и его политическом лице. Поначалу там и не очень интересовались данными о нем, делая ставку на социал-демократическую оппозицию, но постепенно советские лидеры стали приходить к пониманию того факта, что если они хотят наладить отношения с Западной Германией, то им придется иметь дело не с кем-нибудь, а именно с Аденауэром. Корректировка ранее сложившегося представления о нем была нелегким процессом. Поначалу соответствующие характеристики носили на себе явный отпечаток сталинистских штампов. В одном из документов Советской контрольной комиссии, датированном 24 апреля 1953 года, главное, что говорится об Аденауэре, — это то, что он тесно связан «с западногерманскими монополистическими кругами», а свое лидерство в ХДС обеспечивает «путем установления террористического режима в партии, угроз, шантажа и подкупа отдельных оппозиционно настроенных членов партии, а также усиленного рекламирования мнимых успехов (своей) политики». В другой справке, от 17 августа того же года, воспроизводится прежняя формула, правда, с исключением пассажа насчет «террористического режима», изъятием эпитета «мнимые» перед словом «успехи» и добавлением, что «подавлять внутрипартийные противоречия, рост оппозиционных настроений» Аденауэру удается еще и путем «использования своего авторитета». Шаг к более реалистической оценке личности канцлера, как видим, был сделан, но еще очень небольшой.
Тон высказываний об Аденауэре в закрытых информационных материалах советских экспертов по Германии меняется примерно с середины 1954 года. В справке, посланной из аппарата советского Верховного комиссара 6 июля, отмечается, что Аденауэр «заявил о возможности установления в недалеком будущем дипломатических отношений между СССР и Западной Германией», однако «через неделю вынужден был под прямым давлением американцев… заявить, что во. внешнеполитической позиции боннского правительства по отношению к Советскому Союзу не произошло каких-либо изменений». Здесь уже западногерманский канцлер фигурирует почти как сторонник улучшения отношений с СССР, которому-де помешали коварные американцы. В справке от 27 декабря 1954 года, носившей название «О движении за нормализацию отношений с Советским Союзом в Западной Германии», есть такой пассаж: «Слова В.М. Молотова, содержавшиеся в его речи в Берлине 6 октября с.г. о том, что имеется немало оснований к тому, чтобы отношения Советского Союза и Федеративной Республики Германии также начали развиваться на более здоровой основе, оказывают свое воздействие на широкие круги западногерманской общественности. После подписания Парижских соглашений Аденауэр заявил в Мюнхене, что, как только будут осуществлены эти соглашения, тогда, само собой разумеется, снова будет германский посол в Москве». Справка заканчивается бравурным выводом насчет того, что «наиболее дальновидные западногерманские буржуазные деятели все более убеждаются в том, что Западная Германия сможет упрочить свое положение и освободиться от кабальной зависимости от США только при наличии деловых связей и нормализации политических отношений с Советским Союзом и другими странами демократического лагеря». Аденауэр, пусть косвенным образом, также, видимо, был причислен к этой категории. Наконец, в записке от 22 января 1955 года признается, что «Аденауэр, которому с помощью средств массовой информации создана репутация «величайшего германского политика после Бисмарка», пользуется значительным личным авторитетом среди членов и сторонников ХДС».
В Политбюро ЦК КПСС явно сочли недостаточной такую отрывочную и во многом противоречивую информацию о западногерманском лидере и поручили одному из самых авторитетных специалистов по Германии в МИДе, Валентину Фалину, написать подробный биографический очерк о нем. Подготовленный продукт его творчества поначалу представлял собой пухлый том, затем, пройдя через несколько рук, он сократился до сотни страниц и в таком виде был разослан членам Политбюро. По словам одного из них, Анастаса Микояна, он читался как детективный роман. Накануне визита в Москву прибыла представительная делегация асов западногерманской журналистики, включавшая Ганса Церера из «Ди вельт», Карла Герольда из «Франкфуртер рундшау» и Ганса-Ульриха Кемпски из «Зюддейче цейтунг». Полный отчет о беседах с ними был также послан высшему советскому руководству.
В Кремле ждали визита с определенным подъемом, в западных столицах и в ГДР — с явным неодобрением, а в Бонне по этому поводу царил самый настоящий ажиотаж. Понадобилось два лайнера «Локхид-Суперконстеллейшн», чтобы доставить официальную делегацию и сопровождавших ее лиц в Москву. Еще свыше семидесяти журналистов прибыли для освещения визита поездом. Для встречи делегации в аэропорт Внуково 8 сентября прибыли Булганин с Молотовым в сопровождении доброй половины членов Политбюро, выстроившихся в порядке, соответствующем их статусу. Почетный караул был одет в форму царской личной охраны — неизвестно, кто придумал такой маскарад, напоминавший сцену из какой-то старой оперетки. Эккардт в своих мемуарах охарактеризовал событие как «путешествие в незнаемое», и это вряд ли можно назвать преувеличением.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
