Читаем без скачивания Вторая мировая война. Ад на земле - Макс Хейстингс

Но все то время, пока западные союзники уступали Германии в силе, такое положение вещей устраивало не только командование авиацией, но и премьер-министра, и американского президента. Сэр Артур Харрис, который стал главнокомандующим бомбардировочной авиацией в феврале 1942 г., говорил: «Уинстон относился к бомбежкам как к возможности устроить представление. Если бы у нас не было [бомбардировщиков], то осталась бы одна подводная война, а защиту наших торговых путей, как он говорил, нельзя отнести на счет военных действий»16. Черчилль считал бомбардировки важным инструментом взаимоотношений западных союзников со Сталиным: они в какой-то степени смягчали раздражение советского командования по поводу отсрочек и затяжек со вторым фронтом.

Кен Оуэн во время своего первого боевого вылета в 1942 г. на Кассель пребывал в состоянии эйфории. «Я был потрясен. Это был чистый восторг – сначала инструктаж, потом мы сидели в самолете, готовясь к взлету. Вовсю светила луна. Мы нашли свою цель, и кучу зениток в придачу. На втором вылете я перетрусил гораздо сильнее. У меня мерзли ноги, и я жутко потел. Очень быстро за вами закреплялась одна из двух репутаций: были “нормальные парни” – настоящие “боевые машины” – и были такие, кому все это совсем не нравилось. О двух-трех можно было побиться об заклад, что долго им не протянуть: например, кто-то запросто мог с перепуга выкинуть какую-нибудь глупость… Один-два пилота были жутко трусливые типы; пара стрелков замерзла в своих турелях. Кое-кого сшибли из-за жуткой разболтанности экипажа».

Летным экипажам были хорошо знакомы вонь паленой резины и запах бензина в самолете, а иногда и пороховая гарь безостановочно молотящих пулеметов, и рвота перепуганных людей. Радист Оуэна не раз блевал, когда самолет делал резкий маневр уклонения. «Если тебя словили [прожектора], ты к кому-нибудь подлетаешь, чтобы они прихватили его вместо тебя. Чудовищное проявление цинизма и бессердечия: “Слава богу, что не меня!” Я совершенно не помню, как звали многих сбитых ребят, которые пробыли у нас не больше пары недель. До нас довольно медленно доходило, что летать – это опасное дело; мы по-прежнему чувствовали возбуждение, и наш моральный дух был высок. Были и проблемы, но я никогда не винил высшие инстанции, потому что понимал, что мы все учимся на ходу»17.

Мы привыкли к рассказам о спаянности экипажей бомбардировщиков, но это было далеко не всеобщим правилом. Штурман B-24 Гарольд Дорфман ценил профессиональный уровень своего пилота, но «мы ненавидели друг друга… После стычки во время тренировочного полета мы никогда не говорили ни о чем, кроме задания». Джеку Бреннану со Стейтен-Айленд исполнился двадцать один год, когда он, к негодованию своей семьи, поступил на службу в ВВС. «Они говорили, что могли бы меня отмазать от армии. Но я был из тех парней, которые рвались в герои». Двадцать четыре вылета на Германию с неумелым и трусливым пилотом излечили Бреннана от подобных заблуждений. «Я все время хотел оказаться где-нибудь в другом месте. Нам доставалось чуть ли не каждый раз. Хорошо лишь то, что жили мы в довольно приличных условиях, если сравнивать с парнями из пехоты». Боевой путь его экипажа завершился бесславно: во время очередного рейда на Берлин пилот убедил их выпрыгнуть с парашютом над Швецией. Остались в живых трое, в том числе Бреннан; до конца войны он наслаждался безопасностью и комфортом лагеря для интернированных: «Это было похоже на летний лагерь».

Характер жизни и смерти на базах бомбардировщиков не располагали к завязыванию знакомств вне собственного экипажа. «Когда у вас такие потери, как были у нас, вам не хочется привязываться к людям, – сказал Этьен Мэйз, летавший в Королевских ВВС на самолетах Halifax. – Люди появляются, а потом пропадают. К тому времени, как ты сделал десять вылетов, ты уже “старик”»18. Когда Тед Боун увидел знакомые имена в списке пропавших без вести, он записал в дневнике: «Хорошие парни Пьятт, Доннер и др. Вымытый велосипед, письма домой, на ужин какао с пышками у себя в комнате»19. Член экипажа американского B-17 писал: «Мы учились жить, как жили, наверное, в древности, совсем по-простому, как животные, без надежды для себя и жалости к другим»20.

Бомбардировочные операции приносили своеобразные переживания экипажам, знавшим, какие у них шансы «отлетать свой срок». Они взлетали со спокойных упорядоченных авиабаз, летели над Европой, сквозь самое пекло войны, потом возвращались, приземлялись среди полей Норфолка или Линкольншира, на следующий вечер сидели в пабе с местными крестьянами, а через два-три дня все повторялось снова. Пилоты, особенно совершавшие ночные вылеты, пользовались значительной свободой, которую могли применить к добру или к худу. Большинство выказывало поразительную решимость и преданность долгу, но некоторые «сбивались с курса». Командир 5-й авиационной группы вице-маршал авиации сэр Ральф Кохрейн лично допрашивал пилота, который повернул назад во время рейда на Гамбург; в свое оправдание пилот мог сказать лишь то, что его самолет отнесло в сторону от основной «волны». Он также рассказал командиру группы, что экипаж обсудил свои возможные действия по внутренней связи и решил отказаться от дальнейшего выполнения боевого задания. «Когда я спросил его, почему он как командир не принял решение самостоятельно, он ответил, что все они ходят в одну сержантскую столовую, что речь идет и об их жизнях тоже, поэтому он, конечно, должен был с ними посоветоваться»21.

Рону Крафтеру, оператору электронного радиопротиводействия на Halifax, посекло лицо осколками снаряда во время атаки на пусковые позиции ФАУ-1 в июне 1944 г. «Раны были поверхностные, но я совсем потерял голову. И с тех пор я никак не могу смириться с тем, что в самый важный момент моей жизни от меня не было пользы. Я пытаюсь уговорить себя, что для моих девятнадцати лет это была вполне простительная слабость»22. Конечно, так оно и было. Значительная часть летного состава, прошедшего дорогостоящее обучение, из-за таких переживаний оказалась не в состоянии выполнить свое количество вылетов. Для многих временем наибольшего упадка духа стала зима 1943 г., когда Королевские ВВС вели «битву за Берлин». «Сделать тридцать вылетов при четырехпроцентном уровне потерь – это было на грани человеческой выносливости… Понятно, что моральное состояние оставляло желать лучшего»23, – признавал Ральф Кохрейн.

Со многими из тех, кто оступился, обошлись весьма сурово: начальство боялось, что снисходительность будет способствовать учащению подобных случаев. Рег Рейнз летал радистом на Hampden; в 1941 г. он, единственный из всего экипажа, остался в живых, когда их самолет, пострадавший во время рейда на Берлин, разбился на побережье Норфолка. «Я хорошо помню, как мы сели; потом наступила полная тишина. Оба мотора накрылись, и все ребята тоже». Следующим его воспоминанием была уже психиатрическая лечебница в Мэтлоке, графство Дербишир; оттуда его вернули на базу бомбардировочной авиации с автоматическим понижением в звании. «К летной службе я был непригоден, и никто не знал, что со мной делать. Они видели перед собой стрелка-радиста, который бесцельно болтается по базе, и вряд ли понимали, что я нездоров психически».

Одним прекрасным утром он обратился к врачу с острой головной болью и был отправлен в другой госпиталь, около Ньюкасла. «У меня отобрали обмундирование и выдали синюю робу не моего размера, белую рубашку и красный галстук. Все больные там, кроме сержанта, вернувшегося из Тобрука, были рядовые, непригодные к службе, которых призвали по ошибке. Никто из них в глаза не видел оружия, и они весь день болтали о том, когда получат “белый билет” [освобождение от службы], и почти все действительно его получили»24. Рейнз был уволен из военно-воздушных сил в 1943 г., у него до конца жизни были серьезные психические проблемы, но начислили ему только 30 % пенсии по инвалидности.

Некоторые военнослужащие Королевских ВВС получили клеймо «морально неустойчивых» и использовались в качестве чернорабочих; некоторые попали в «восстановительные центры ВВС» – дисциплинарные батальоны, из которых самой дурной славой пользовался один, неподалеку от Шеффилда. Кен Оуэн говорит: «Можно было шутить о том, когда тебя собьют или о полете в неизвестном направлении, но только не о Шеффилде»25. Оуэн оказался среди тех немногих, кто не только отлетал свой «тридцатник», но и начал следующий срок с новым экипажем Lancaster. «На втором сроке мы были гораздо циничнее и недоверчивее. [Мы спрашивали себя: ] “Что за хвостовой стрелок из этого Макферсона? Как бы этот мелкий ублюдок там не закемарил”. Мы стали гораздо эффективнее, мы действительно старались остаться в живых; мы больше говорили об опасностях в районе цели; мы знали, что немецкие ночные истребители научились работать не в пример лучше прежнего». Однажды ночью Оуэн и его экипаж возвращались после налета на немецкий ракетостроительный центр в Пенемюнде; два мотора из четырех были повреждены, а корпус самолета весь изрешечен осколками зенитных снарядов. В районе Норфолка они оставили самолет; им посчастливилось благополучно приземлиться, и они встретились в полицейском участке Ханстентона. «Мне чертовски все это надоело».