И то, что являлось истиной, в одно и то же время и богословской и исторической, в своем непосредственном приложении к личности спасителя, посланного в мир, чтобы внести в него зародыш небесной жизни, свойственной ему, оказывается также истиной в том же, хотя и измененном несколько смысле, в отношении всех тех, которые идут по его стопам. Чтобы иметь жизнь, не нужно бояться смерти (Мф. X, 39; XVI, 25; Лк. IX, 24; XVII, 30). После сказанного нами по поводу этих параллельных мест нам нет нужды заниматься обстоятельным разбором этой мысли. Скажем только, что наш текст воспроизводит сначала замечание, в духовном смысле парадоксальное, об утрате жизни (души) тем, кто ее любит, и о сохранении ее тем, кто ее ненавидит (это последнее преувеличение в выражении нам равным образом известно по 26 ст. XIV гл. Луки), — замечание, в котором одно и то же слово ψυχή раз за разом берется в двух различных смыслах. Но текст наш заключает в себе еще один элемент, который иногда дурно истолковывался и который затрудняет нас при переводе ввиду того, что наш язык слово ζωή передает также словом жизнь. Это заставило некоторых толкователей думать, что автор хотел сказать: тот, кто жертвует своею земною жизнью (ради истины), сохранит ее для жизни вечной, — другими словами, обеспечит за собой в будущем радость жизни того света. Но евангельская мысль не такова (V, 24; ХI, 26). Переводя «в жизнь вечную», выражением тоже недостаточно ясным, но взятым нами за недостатком лучшего, мы хотели выразить такую мысль: тот, кто жертвует своею жизнью, поскольку она является земной и преходящей, сохраняет ее, поскольку она становится вечной, непогибающей (ср. IV, 14). Слова о службе должны, вероятно, напоминать нам об апостольском сане, который имеет подобные же виды на смерть, но также подобные же обетования прославления; но надо ли объяснять, что, говоря об апостольском сане, мы не признаем его только достоянием двенадцати. Здесь, как везде, слова Иисуса обращены ко всем, которые ему следуют и служат; они получают свое значение не от обстоятельств, при которых они считаются произнесенными, согласно показаниям истории, а от своей внутренней безусловной истинности.
Обыкновенно сближают возмущение души, о котором говорится в конце этого места, с тем, что повествуют другие евангелисты о происходившем в Гефсиманском саде, и вследствие этого многие предпочитают выражения смущение, страх, тоска. Сходство слишком велико, чтобы можно было его отрицать, невзирая на безусловную разницу внешних обстоятельств. Однако не менее ясно, что автор, если он имел в виду происходившее в Гефсимании, был ли он его свидетелем, или знал его только по преданию, странным образом ослабил здесь передачу. Здесь нет речи о внутренней борьбе, о тоске, которая могла сказаться даже на теле и заставить искать поддержки и утешения у учеников, погруженных в беззаботный сон. Иисус 4–го Евангелия мог проливать слезы сочувствия к скорби своих учеников, но он не мог ни на минуту отступить пред смертью, которую он провозгласил с самого начала (III, 14) условием спасения мира и которая, наступив в свое время, не могла его удивить. Он не говорит здесь скрепя сердце: «Отец мой, спаси меня!» Он говорит: «Скажу ли я: отец мой, спаси меня? Нет…» и т. д. Его душевное состояние не есть состояние минутной и умилительной слабости, исторгающей слезы и выдающей себя каплями пота; его душевное состояние есть состояние великой души, божественного героизма, который во всей полноте сознает свою цель и свой долг и которого решение скорее усиливается, чем колеблется, близостью роковой развязки. Ведь для того наступает этот час, чтобы из смерти одного возникла жизнь многих, чтобы вражда мира закончилась славою Бога. Эта мысль объясняет также форму, которую имеет конечная молитва.
Не будем скрывать этого: происходившее в Гефсимании и здесь, во дворе храма, свидетельствует о двух различных представлениях состояния Иисуса пред смертью. И то и другое одинаково прекрасны и возвышенны; на обоих на них лежит отпечаток глубокой истины. Взятое из предания у синоптиков остается более на почве повседневных человеческих отношений и, вследствие этого, получило большее распространение, — сказывалось сильнее, взятое само по себе; то, которое занимает нас теперь, более идеально и ближе стоит к богословским воззрениям, хотя оно не менее первого всегда спутывало теорию школ. Событие преображения восполняет богословски первое представление и поднимает его до высоты второго.
О связи речи Иисуса с желанием греков видеть его церковь говорит то же.
Взгляд Рейса справедлив, но, как и во всех его объяснениях, присоединены мистические, неясные толкования того, что ясно без всякого толкования, если не забывать того, что Иисус отвергает всю веру Моисея. Вся речь Иисуса, после того как он узнал, что греки или вообще язычники хотят быть его учениками, вызвана сознанием того, что наступила решительная минута. Но для объяснения не нужно допускать никаких пророческих мыслей в Иисусе. Самое положение и без того ясно. По всему учению своему Иисус, без всякого сравнения, ближе к язычникам, чем к иудеям. Говоря с иудеями, он говорил еще словами их писания, обходил их святыни, но вот являются язычники, желающие быть его учениками.
Язычники, по понятиям иудеев, — это отверженцы, безбожники, подлежащие избиению, и вдруг он оказывается заодно с язычниками. То он как будто исправлял закон иудейский, был пророком иудейским, и вдруг, одним сближением с язычниками, оказывается явно, что он, по понятиям иудеев, — язычник. А если он язычник, то он должен погибнуть, и уже нет ему спасения.
И вот это-то сближение с язычниками вызывает в нем решительные слова, выражающие непреклонность его убеждения.
Язычник — ну язычник, говорит он себе. Я то, что я есмь. И вы, как хотите, понимайте меня. Я погибну, но зерно должно погибнуть, чтобы дать плод.
Ин. XII, 27. Душа моя теперь возмутилась; и что мне сказать? Отче! избавь меня от часа сего! но на сея час я и пришел.
Теперь жизнь моя решается, и что же скажу? Отец, спаси меня от часа этого! Но ведь я для этого и шел к этому часу.
28. Отче! прославь имя твое.
Отец, прояви себя!
31. Ныне суд миру сему; ныне князь мира сего изгнан будет вон.
Теперь приговор миру, теперь тот, кто владеет миром, будет выкинут вон.
ПРИМЕЧАНИЕ
Стихи 29, 30 пропускаются как непонятные и ненужные. До сих пор Иисус говорил с учениками, теперь же он обращается ко всему народу и к грекам.
Ин. XII, 32. И когда я вознесен буду от земли, всех привлеку к себе.
И если вознесусь над землею, то всех привлеку к себе.
ПРИМЕЧАНИЕ
О 33–м стихе вот что говорит Рейс (Нов. Зав., ч. VI, стр. 264):
Смерть Христа есть прославление, особенно по своим практическим следствиям, уже отмеченным выше. То, что ранее было выражено сравнением с прорастающим пшеничным зерном, то представлено здесь прямо, как сила притяжения, правда не как безусловно непреодолимая, — потому что всегда находятся неверующие, — но как в такой мере могущественная, что она далеко проявит свое действие на всех категориях людей, даже на тех, о которых никто еще не думал в то время. Смерть Христа, согласно иоанновскому богословию, есть возвышение, а не принижение. И кто станет в этом сомневаться, потому что именно автор произносит это слово? И кто откажется приписать самому Иисусу это возвышенное размышление о его судьбе и судьбе мира (сравн. историю преображения), убедившись, что истолкователь его мысли ослабил ее, как бы недостаточно вникнув в нее? Ведь это невозможно, чтобы Иисус просто хотел сказать: я не буду ни побит камнями, ни обезглавлен, но я буду распят, — как будто в этом была какая-нибудь особенная важность или как будто это сколько-нибудь изменяло значение его смерти. Но апостол, как все его товарищи и современники, имел склонность к мелочным сближениям, и это предрасположение, быть может, и помешало ему усмотреть замечательное соотношение между идеями и событиями, взятыми во всей их целостности.
Во всяком случае стих этот совершенно излишен, в особенности потому, что вопрос иудеев (ст. 34–й) уже вовсе не относится к крестной смерти Иисуса Христа, а только к возвеличению сына человеческого.
Ин. XII, 34. Народ отвечал ему: мы слышали из закона, что Христос пребывает вовек; как же ты говоришь, что должно вознесену 1 быть сыну человеческому? кто этот сын человеческий? 2
И сказал ему народ: мы знаем из закона, что владыка не изменяется вовек, как же ты говоришь, что нужно быть возвеличену сыну, человеческому? какой такой сын человеческий?
ПРИМЕЧАНИЯ
1) Μένει здесь должно иметь свое ясное обычное значение противоположения движению, именно возвеличению. Здесь подразумевается, какой сын человеческий должен быть вознесен: который не изменяется, как вечное начало.
