тело было худощавым и жилистым, но она обнаружила, что он обладает удивительной силой. Однажды ночью она игриво схватила его и попыталась пощекотать. В ту же секунду он прижал ее к себе так резко, что вырвал сережку из ее проколотого уха.
Она была поражена его реакцией. Он встал и сказал:
– Не делай так. Мне это не нравится.
Он постоянно говорил о наращивании мышечной массы, то и дело падал на пол для приседаний, отжиманий и изометрических упражнений. И все же никогда не выглядел таким сильным, каким был на самом деле, – возможно, из-за своей бледности. Он признался, что боится воды и солнечного света, от которого, как уверяли они с матерью, преждевременно стареют. Джини поняла, что никогда не видела, чтобы он занимался спортом днем: даже бегал трусцой он в темноте.
На работу он собирался дольше всех, кого она знала. Утренний ритуал начинался с мочеиспускания сидя – Джини решила, что это еще одно проявление его мании аккуратности. Если она подходила к ванной, он говорил:
– Я выйду через минуту. Не входи!
Потом следовал долгий душ. Выйдя, он осторожно промокал салфеткой подмышки, гениталии и пальцы ног, наносил кремы от морщин и розовый тон, чтобы скрыть шрам возле глаза. На волосы уходило еще десять-пятнадцать минут: расческа, спрей, снова расческа, потом одно из нескольких дорогих средств против облысения. Стрижки с укладкой феном он делал каждые шесть-восемь недель, и длина с фасоном заметно менялись от месяца к месяцу. Со стилистом в Линкольн-Хайтс он всегда подробно обсуждал, чего именно хочет, и ему неизменно отводили дополнительное время.
Иногда его сопровождала и оплачивала его счет Рут.
– Миссис Коу так же щепетильна в отношении его волос, как и он сам, – сказала однажды администратор. – Они так мило смотрятся вместе, как держатся за руки и прикасаются друг к другу. Когда они были у нас в последний раз, мы заметили: если Кевин запинался на середине предложения, миссис Коу вставляла нужное слово. Они так близки!
Джини решила, что его аккуратность – во многом результат влияния матери. Видимо, в детстве ему сходило с рук многое, но пятно на одежде влекло наказание. Теперь, когда он вырос, костюмы и рубашки висели у него на плечиках на расстоянии ровно двух дюймов друг от друга. Обувь стояла в ряд. Он носил нейлоновое белье, а в некоторых бытовых мелочах и жестах временами казался ей почти женоподобным. Джини это не смущало: Кевин и без того был соткан из противоречий.
Он настаивал на безупречном порядке в доме. Хотя и любил говорить о равных ролях, на деле, казалось, ожидал, что хозяйством будет заниматься она, – еще одно из его противоречий. Как бы тщательно она ни убиралась, он всегда находил, что поправить. В кухонном ящике для мелочей хлам лежал, как на хирургическом поддоне. Посуду он мыл и вытирал сразу после еды, одежду немедленно отправлял в стирку.
«Как кстати, – подумала она, – что мы встретились в прачечной».
Он часто чихал и страдал от насморка, но уверял, что с тех пор, как начал диету Ньюболда, ему стало лучше. В своей аллергии он винил мать:
– Она больше думала о фигуре, чем о сыне, и не кормила меня грудью.
В офисе он просил коллег облизывать за него марки и конверты, утверждая, что «загрязнители активируют мою аллергию». Казалось, ему нравилось сообщать окружающим о своих недомоганиях.
Однажды вечером в «Пяти Пиниях» он оттолкнул свою тарелку и сказал:
– Тут есть сахар!
Когда мать призналась, что добавила щепотку, он проворчал, что ее невнимательность отбросила его диету на несколько недель назад. Она сказала, чтобы он перестал быть таким привередой. Он громко выругался, а Рут перегнулась через маленький столик и закричала:
– Ты бездельник, ты ничего не добился в жизни – и никогда не добьешься!
Гордон сказал:
– Эй, прекратите!
Это был один из немногих случаев, когда Джини видела, как он возмущенно вмешался.
Раздраженная придирчивостью Кевина, она почти с нетерпением ждала его постов – по крайней мере, в них была ясная логика. Неделю он жил на воде и витаминах, с каждым днем становясь все тоньше, а затем «затапливался», поглощая попкорн, сладости, чипсы и прочую дрянь. Через несколько дней он полнел, покрывался прыщами, переставал бриться и принимать душ, будто сдавался. Потом снова постился, стригся и превращался в того аккуратного молодого человека, которого она знала.
В какой бы фазе он ни находился, жизненной силы у него было с избытком. Он спал всего пять-шесть часов в сутки и нередко возвращался с утренней пробежки, когда она только вставала. Иногда он ложился после полуночи, уверяя, что бегал, хотя кожа у него оставалась сухой. Длинные пробежки он никогда не начинал от дома: надевал спортивный костюм, синий жилет, свои обычные черные перчатки и исчезал в серебристо-сером «Сайтейшн».
– Зачем ты тратишься на бензин, чтобы бегать трусцой? – как-то спросила его Джини. – У нас едва хватает денег на еду.
Он не ответил.
– Это потому, что тебе обязательно нужна беговая дорожка?
– Да, – пробормотал он.
Время от времени она замечала, что он бывал не там, где говорил. Он уверял, что был в «Пяти Пиниях», а потом звонила Рут и жаловалась, что несколько дней его не видела. Он говорил, что едет на показ дома, и не появлялся. Джини гадала, что у него на уме. Женщина? Она знала, что у него был роман как минимум с одной риелторшей, но это уже осталось в прошлом. Несколько месяцев назад он жаловался, что кто-то отчитал его за то, что он ранил чувства женщины.
Он не мог понять, что сделал не так.
– Ну, разве ты не обманул ее, а потом вроде как бросил? – спросила Джини.
Он выглядел искренне озадаченным и спросил:
– Кто мог обидеться на что-то подобное?
Она задавалась вопросом, почему ему было так трудно понять чувства других. Его постоянные нападки на Спокан ее раздражали, но он, казалось, этого не замечал. Для него и его матери Гавайи были лучшим местом отдыха, а Лас-Вегас – центром вселенной. Периодически он даже продлевал водительские права в Неваде по почте, используя ложный адрес.
Он вел активную телефонную жизнь и не посвящал в нее Джини. Иногда она пыталась дозвониться до него из офиса, но телефон постоянно был занят. Потом он уверял, что вообще ни с кем не разговаривал. Часто, когда она неожиданно приходила домой, он вешал трубку или уходил в свою комнату, чтобы закончить разговор.
– Что ты здесь делаешь? – как-то ноябрьским днем прошептал он, когда
