мужчину в спортивном костюме, притаившегося сзади. Она подумала, что он, должно быть, ждет, чтобы подшутить над другом – может, выскочить и сказать: «Бу!»
Вместо этого он схватил ее за шею.
– У меня нож, – сказал он. – Не кричи. Не кричи!
Он в перчатке зажал ей рот, а она стиснула зубы и укусила его.
– Не кусайся! – подталкивая ее к пустырю, сказал он.
Она укусила еще раз и почувствовала во рту вкус крови. Он обхватил ее за грудную клетку и серией резких движений толкал перед собой.
– Не кричи, не визжи, замолчи! – повторял он.
Он снова грубо зажал ей рот, не давая ни закричать, ни вырваться. Первой ее мыслью было, что она сейчас задохнется. У нее астма, и паника накатила мгновенно.
Земля была рыхлой и влажной, покрытой толстым слоем садовой мульчи. Идя в ногу, они углубились в тень. Она потеряла туфлю и споткнулась. Несколько раз они вместе падали, и он вновь поднимал ее на ноги. Ее черные брюки и чулки порвались обо что-то острое. Когда мимо проехала машина, он бросил ее лицом вниз на мягкую землю и плюхнулся сверху.
Он показался ей на удивление легким – как она поняла, потому, что даже лежа равномерно распределял вес, – гибкий и сбалансированный, как кошка. Она повернула обручальное кольцо так, чтобы он не увидел камень, и молилась, чтобы он не оказался грабителем. Когда машина проехала, он потащил ее дальше. Он так грубо зажимал ей рот, что она почти не могла дышать. Она попыталась освободиться, но он только сильнее прижал руку. Во рту появился вкус крови.
Она изучала его лицо в свете ртутной лампы с другой стороны улицы. У него была выраженная челюсть, темные миндалевидные глаза, придававшие ему сходство с кастильцем, и свободно вьющиеся волосы с растрепанной челкой. На нем были темные брюки на молнии, рубашка типа поло, кожаная куртка до талии и потрепанные кроссовки. В голубоватом свете уличного фонаря он казался этюдом в серых тонах.
Увидев, что она на него смотрит, он рявкнул:
– Не смотри на меня!
Он дернул волосы ей на глаза и кулаком, показавшимся твердым как сталь, ударил по лицу. После второго удара она обмякла, что, видимо, его напугало. Он ослабил хватку, позволив ей сделать вдох, а затем снова грубо зажал рот.
«Господи, – молила она, – дай мне дышать! Разве я слишком много прошу? Я просто хочу вернуться домой и заняться своим новым домом».
Он перевернул ее на спину и ловко сменил руку. Его вторая перчатка была в сорняках и грязи. Он попытался раздеть ее одной рукой. Из-за перенесенной в детстве свинки она почти оглохла на левое ухо, но слышала, как он бормочет, снабжая свою речь вульгарными непристойностями:
– Тебе нравится мастурбировать? Ты замужем? Когда ты занималась этим в последний раз?
«Как странно, – подумала она, – он говорит грязные слова, но произношение у него образованного культурного человека».
Он стащил с нее брюки и швырнул ее новое пальто в сорняки, повозился с порванными колготками и нижним бельем, потом приказал снять их самой. Она не собиралась сопротивляться и ждала начала изнасилования. Лицо и левый висок пульсировали, и она едва дышала.
Он спросил, когда у нее в последний раз был секс; она не ответила, и он снова принялся болтать. Он потерся о ее голую кожу, и она с удивлением поняла, что он почти не возбужден.
– Нравится, когда тебя имеют? – спросил он.
Кончил он так быстро, что она даже не успела почувствовать, что он в ней был. Проникновение – если это можно так назвать – длилось меньше минуты. Он перевернул ее на живот, все еще держа руку у ее лица. Проехала еще одна машина, но она не смогла подать знак. Он похлопал ее по ягодицам, и она подумала: «О боже, только не это!»
– Ты не пострадала, – сказал он. – Учитывая все обстоятельства, тебе крупно повезло. Я вытащу руку у тебя изо рта и хочу, чтобы ты сосчитала до десяти, прежде чем сделаешь шаг. Когда придешь домой, просто скажи, что поскользнулась и упала.
Он убрал руку от ее лица и добавил:
– Я знаю, где ты живешь. Пойдешь в полицию, я вернусь и убью тебя. Они не смогут защищать тебя двадцать четыре часа в сутки. Если ты хоть слово об этом скажешь, я тебя убью.
Держа глаза закрытыми, она медленно считала до пяти, потом села и огляделась. Поняв, что он ушел, она рассвирепела. «Этот мерзкий ублюдок, – сказала она себе, – я так сильно пну его по заднице, что он никогда больше не вытащит эту штуку! Я точно знаю, как он выглядит. Этот больной трусливый сукин сын, на этот раз он не с той связался!»
Она оделась, но вторую туфлю найти не смогла. Она похромала к дому, в квартале отсюда. Переходя Миртл, она подумала о своем новом доме и заплакала. Он был для нее уничтожен.
* * *
Доктор Крейг Олсон, заведующий отделением неотложной помощи больницы «Диаконисс», и раньше осматривал жертв насилия в Саут-Хилл, но этот случай был особенно тяжелым. Лицо у нее было избито, губы и рот травмированы, горло сильно повреждено. На ребрах и ногах – синяки и ссадины. Осмотр подтвердил и сексуализированное насилие.
Олсон пытался сосредоточиться на лечении и анализах, но мысленно возвращался к тому, что уже знал о насильнике из Саут-Хилл. Для него сомнений почти не осталось: речь шла не о нескольких разных преступниках, а об одном человеке с отчетливым почерком, который становился все опаснее.
51
Для психопата характерно возмущение наказанием и негодующий протест против любых попыток ограничить его действия. Он куда менее склонен, чем обычный человек, принимать такие ограничения.
Херви Клекли, доктор медицины, «Маска здравомыслия»
Джини не могла заставить Кевина прекратить мусолить дело о краже в магазине. Он говорил о нем в душе по утрам и в постели по вечерам, пережевывая все до тех пор, пока она почти не пожалела, что не оглохла, как ее несчастная мать.
– Кевин, – сказала она через несколько дней после слушания, – какой во всем этом смысл? Возможно, виновными признают всех, кого обвиняют в магазинной краже. Почему мы не можем просто жить дальше?
– Меня подставили! – талдычил он. – И кто? Робин Розауэр, два его лакея, полицейский и судья, ради Бога! Джин, ты понимаешь, что это значит? Ты понимаешь, что это говорит о правосудии в Спокане, если они могут посадить кого-то вроде меня?
