она вошла. На нем были джинсы и кроссовки, а рука прижата к микрофону телефонной трубки.
– Кевин, я здесь живу.
Он закончил разговор за закрытой дверью кабинета и вышел на кухню.
– Не люблю шпионов, – сказал он.
– Шпионов?
– Ради Бога, почему ты не сказала, что пришла? Ты… ты меня удивила.
Она попыталась отшутиться.
– С кем ты говорил, с Гамильтоном Джорданом?
– Ты не даешь мне ни секунды уединения.
– Кевин, я вообще не ожидала тебя здесь увидеть. Когда я уходила утром, ты был одет для работы.
– Да, ну… у меня кое-что намечается.
– В этом наряде?
Он отвернулся и не ответил. Она решила, что бессмысленно настаивать на объяснениях. Может быть, он поссорился с матерью и не хотел об этом говорить. Или снова выпрашивал деньги у отца – это продолжалось постоянно. Она начала говорить, что сожалеет, если потревожила его, но он уже направлялся в подвал. Похоже, там было его убежище.
Иногда она дразнила себя мыслью, что внизу у него женщина. Подвал был большой – с печью, прачечной, двумя спальнями и темными углами, которых она никогда толком не осматривала. В одной из спален она видела одежду и косметичку Дженнифер, но больше ничего. Возвращаясь с работы, он прежде, чем поздороваться, спешил вниз. Иногда стирал, иногда делал бог знает что. Если она шла за ним, он оборачивался на лестнице:
– Чего ты хочешь?
Если он уже был внизу, кричал:
– Не спускайся! Я сейчас поднимусь!
И взлетал наверх, хлопая дверью за собой, словно прятал там опасного зверя.
Насколько она могла судить, особых усилий ради успеха в недвижимости он не прилагал, но вечно ворчал из-за счетов и намекал, что она не справляется со своей долей. Она одолжила ему еще денег, и он время от времени возвращал долг, доливая полный бак в ее «Монте-Карло» и расплачиваясь кредитной картой отца. Такая же договоренность у него была и со старым другом Джеем Уильямсом.
Она также узнала, что он должен арендодателю плату за четыре месяца. Она не понимала, как это возможно: с первого дня они делили все расходы пополам. Когда он приносил домой стейки и другую дорогую еду, она тут же отдавала свою долю наличными. В минуту сомнения ей пришло в голову, не ворует ли он продукты и не превращает ли ее платежи в карманные деньги. Но она решила, что это уже несправедливо. Он был не единственным риелтором в Спокане, у которого были финансовые трудности.
При этом он продолжал играть роль состоятельного бизнесмена. Проводил тест-драйвы новейших автомобилей. Просматривал объявления о продаже недвижимости и обводил кружком модные дома, которые собирался купить. Какое-то время он был одержим пустырем по соседству с новым домом родителей в Спокан-Вэлли.
– Мы построим там дом! – сказал он Джини.
Потом узнал, что на другой стороне улицы пустует дом за сто тысяч долларов, и написал владельцам, предлагая аренду с правом выкупа. В то самое время он каждый день занимал деньги на обед.
Иногда ей казалось, что его главная проблема – элементарная неспособность удерживать внимание. Он брался за перспективное предложение и внезапно терял интерес. Придумывал хитрые схемы заработка и бросал их ради бесполезных писем от имени «Спокан Метро Гроув». Погружался в книги, но, похоже, не дочитывал ни одной, что особенно проявлялось в его трактовке диеты Ньюболда. Он уверял, что исповедует «объективизм» Айн Рэнд, но постоянно искажал ее идеи. Казалось, он не всегда понимал даже собственную историю.
Он с упоением вспоминал свои славные дни на радио в Спокане и Лас-Вегасе и бесконечно критиковал местных дикторов. Однажды настоял, чтобы они поехали в «Бьюкенен Шевроле» посмотреть показ новых моделей 1981 года, и, когда они приехали, она не смогла помешать ему строить глазки распорядительнице церемонии.
– Это Саншайн Шелли из KJRB, – прошептал он ей. – Разве она не величайшая?
Он по часу в день репетировал собственную радиотрансляцию, словно ждал экстренного вызова от сетей. Часами пробовал разные интонации, роли, голоса. Джини вспомнила, как Рут тоже умела мгновенно менять манеру речи. Постепенно она начала задаваться вопросом, не страдает ли он чем-то серьезным – может быть, легкой формой психоза, может быть, шизофренией.
Она вспомнила, как болезнь изменила ее мать и как старые друзья постепенно отдалились от нее, словно близость к неуравновешенному человеку требовала слишком многого. Джини никогда бы так не поступила с Кевином. Он ее любил, нуждался в ней и давал ей это понять – а значит, мог рассчитывать на ее преданность.
Однажды вечером в конце октября она пришла домой с работы и застала его расхаживающим по комнате с лицом белым как мел.
– Рут узнала, – дрожащим голосом сказал он. – О черт, это ужасно. Она обозвала меня всеми словами, какие только можно придумать.
– Что узнала? – спросила Джини.
– О краже в магазине. Секретарь суда отправил что-то в «Пять Пиний», и она это открыла. Я сказал ей, что меня подставили. Она сказала, что никогда больше не вернется в «Розауэр».
– Она тебе верит?
– Ну, конечно, я на это надеюсь. Но мне кажется, ей есть что еще сказать по этому поводу.
«Да, – подумала Джини, – мне тоже».
53
Том Долан стал свидетелем новых распрей в маленьком желтом доме напротив. Однажды осенним днем он услышал крик и увидел женщину, в которой узнал мать Кевина Коу: она выскочила из дома и направилась к своему желтому «Кадиллаку».
– Она орала во весь голос, – рассказывал Долан другу, – и была так зла, что голос у нее… даже не знаю как сказать. То низкий, то высокий – как будто одновременно говорят два разных человека. Я никогда не видел, чтобы кто-то так бесился.
Как-то раз Долан разговорился с Джоном Эвансом, соседом и коллегой-сварщиком, жившим ближе к дому Коу.
– Что, черт возьми, там у них происходит? – спросил Долан.
– Это мать и сын, – сказал Эванс. – Обычно она приходит к нему утром или днем, пока нет его подружки. Отца с ней никогда не бывает. Посидит минут двадцать-тридцать, а потом из дома уже слышно, как они орут. Пару раз я был во дворе, когда она выходила, и они продолжали ругаться прямо на улице. Причем не так, как обычно ругаются, а последними словами: сын орет матери, чтобы она отвалила. И все это при людях, при наших детях. Если они так разговаривают снаружи, страшно представить, что у них творится в доме.
Он пожал плечами.
– Ссориться они могут из-за чего угодно. Однажды сцепились из-за газонокосилки. Он что-то сделал не так. Она назвала его маленьким
