Еще два минутных интервала протянулась мертвенно ровная линия сердца, и опять на столько же делений Ридан повернул регулятор мощности.
И вдруг рычажок сердца едва заметно дрогнул, и начал приподниматься… Осторожный шорох возник в репродукторе. Все вздрогнули от звенящего голоса Ридана:
— Началось сжатие!
Рычажок кимографа упал и снова замер: по ленте от него медленно отодвигалась одна неровная волна…
Опять томительное ожидание: что это было — первый удар с трудом пробуждающегося сердца или… Нет, это пробуждение! Вот опять поднялся рычажок, уже быстрее и выше, потом еще раз, еще… Напряжение застыло на лицах людей: они еще боялись поверить… Нет, это пробуждение! Все более ровные волны шли по ленте…
— Погодите, генератор еще не выключен, — проговорил Ридан, сам не веря своим сомнениям. Он громко щелкнул выключателем, а рычажок продолжал свои веселые взмахи вверх и вниз, вверх и вниз!
Сердце Анны начало биться!..
Вдруг громкий шипящий, булькающий шум, будто каскад воды, низвергающийся по скале, хлынул из репродуктора, и уже не нужно было следить за линиями кимографа, потому что все увидели, как шевельнулся блестящий кружок микрофона, прильнувший к груди Анны.
Первый короткий, трудный вздох…
— Сухой воздух! — почти крикнул Ридан, подскакивая к столу.
Но уже Викентий Сергеевич пригнул раструб респиратора на гибком штативе вплотную ко рту Анны. Больше двух минут прошло, прежде чем снова, второй раз тяжело поднялась грудь. Обезвоженный воздух быстро вбирал в себя избыточную влагу в легких и выносил ее наружу…
— Кислород, — сказал Ридан.
Анна дышала слабо и редко, но уже ровно.
Николай видел все, но страшное чувство недоверия ко всем этим признакам жизни, казавшимся ему искусственными, не покидало его. Да, сердце бьется, легкие дышат. Но значит ли это, что Анна живет? Вот она лежит перед ним, едва прикрытая краем простыни, из-под которой все еще выходят шланги и провода, неподвижная, с по-прежнему невидящими глазами… Где же жизнь? Настоящая, живая, а не эта лабораторная жизнь — с приборами, шлангами, проводами… Не рано ли радуется Ридан?
Медленно, стараясь не обращать на себя внимания, Николая вышел в соседнюю комнату, потом в коридор. Там сел на подоконник и закурил.
До него доносился торжествующий голос профессора, и он старался представить себе, что теперь делается в этой комнате, наполненной машинами, аппаратами, приборами. Это они, машины, заставляли тело дышать. Может быть, они же заставят его видеть, слышать, думать, смеяться… Что же это значит?
Вывода Николай сделать не мог. Он почувствовал снова усталость, голова отказывалась от всего сложного.
— Зрачок — два, товарищи! — звенело в операционной. — Кофеин в вену… Роговичный рефлекс!..
Николай вернулся.
Подойдя к столу, он вздрогнул и остановился. Что это? Уже не та Анна лежит перед ним, что-то изменилось. Ее грудь трепещет от наполняющих ее ударов сердца! Как порозовела кожа!
— Смотрите!
Ридан направил в глаз луч операционного рефлектора. Николай склонился к самому лицу Анны. Сквозь блещущую влагой роговицу, будто в улыбке, узился зрачок, и вокруг него играли золотые искорки…
— Живет! — вырвалось у Николая.
Радость вскипела в нем. Он бросился к Ридану, обхватил его медвежьими своими лапами…
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
КРИВАЯ ВЗМЫВАЕТ ВВЕРХ
Среди приборов, участвовавших в оживлении Анны, был один, работа которого стала понятной Николаю только спустя некоторое время. Это был обыкновенный электрокардиоскоп — прибор, улавливающий токи сердца. Небольшой ящичек, в передней стенке его — круглый глазок, светящийся зеленым светом, и в нем темная тень, формой своей напоминающая бабочку. По движениям «бабочки», по трепетанию ее крыльев можно было следить за тем, что Ридан назвал «токами действия» сердца.
Сам по себе этот аппарат не представлял для Николая никакой загадки; его конструкция, основанная на принципе катодного осциллографа, была ясна: токи сердца подводились к нему по проводничкам от электродов, прилаженных с двух сторон грудной клетки.
Прибор был включен, как только Анну вынули из цилиндра и положили на операционный стол. К этому времени прошло уже больше трех суток с момента смерти девушки. И тотчас же «бабочка» кардиоскопа начала складывать и расправлять свои трепещущие крылышки. В мертвом, неподвижном сердце шла напряженная электрическая жизнь. Значит, не совсем мертвым было сердце! Значит, какая-то жизнь еще теплилась в нем!
Теперь Николай начал понимать ридановские рассуждения о «настоящей» и «ненастоящей» смерти. То, что принято называть смертью, — не смерть. Это — остановка. Прав был замечательный ученый Бахметьев, работавший над анабиозом: целый организм, пораженный смертью, подобен часам, маятник которых остановили рукой. Толкнуть маятник — и часы пойдут снова. Ридан шел дальше.
— Настоящая, необратимая смерть наступает тогда, когда распадутся белки живой ткани, — повторял он. — Если это еще не произошло, жизнь может быть восстановлена. И если причина смерти — уничтожение какого-нибудь органа, пусть это будут легкие, сердце или желудок, то этот орган можно удалить, заменить новым, здоровым, во многих случаях взятым от животного, — и снова организм будет жить. Такова теория. И мы уже подошли к ее практическому использованию. Эту возможность нам дал ваш «консерватор». Скоро наступит время, когда смерть от «случайных причин», от болезней отдельных органов перестанет существовать. Мы будем создавать запасы готовых, работоспособных, живых органов и пользоваться ими в нужных случаях совершенно так же, как сейчас пользуемся консервированной трупной кровью для переливания ее живым. Больше того, Николай Арсентьевич, я убежден, что эту самую остановку, которая до сих пор называлась смертью, и во время которой мы торопились человека похоронить или сжечь, мы будем применять как одно из могущественнейших лечебных средств.
— Как?! — удивлялся Николай, ошеломленный этим градом ридановских прогнозов. — Лечить смертью?
— Да, лечить смертью. Мертвый не может болеть. Все болезни питаются функциями живого организма. Временная смерть, остановив, за очень немногим исключением, все его функции, прекратит и питание болезненного процесса и тем самым прервет его.
— А когда человек оживет, функции восстановятся, и болезнь снова найдет себе почву?
— Нет. Если болезненный процесс действительно прервался, то необходимо снова воздействие внешней причины, чтобы его восстановить, ибо сами по себе функции только поддерживают и ведут процесс, но не могут начать его.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
