Разговоры эти всегда глубоко поражали Николая новизной идей Ридана, заражали его фанатической верой в могущество человеческого разума. Эта бодрящая вера нужна была теперь Николаю, как никогда, потому что, оставаясь наедине с самим собой, он готов был снова предаться тревоге и, может быть, снова потерять надежду.
Прошла ночь, прошел день после того, как знакомые золотые лучики брызнули счастьем прямо в сердце омраченного сомнениями Николая. Он ждал тогда, что вот еще немного — и Анна посмотрит на него, улыбнется, узнает о его любви, которую он так глубоко и так долго таил от нее и от самого себя…
Ничего этого не произошло. Вот уже сутки Анна лежала на операционном столе с бьющимся сердцем и ровно дышащей грудью, но так же неподвижно, так же безжизненно. По-прежнему были чуть приоткрыты ее веки, вздрагивающие только от прикосновения к ним. Никаких признаков сознания не было.
— Что же это? — спрашивал Николай, с тоской глядя на Ридана.
— Ничего, — отвечал тот, и Николай угадывал ту же тревогу в его голосе. — Будем ждать… — Ридан рад был возможности отвлечься от непрерывно одолевавших его сомнений и говорил, говорил… — У животных, которых я оживлял после десятиминутной смерти, мозг восстанавливал свои функции через семь-восемь часов. Симка был мертв тоже десять минут и пришел в сознание только через двадцать часов. Думаю, что чем сложнее организован мозг, тем глубже поражаются его клетки, отравленные углекислотой. Ведь смерть наступила от прекращения доступа кислорода, который кровь приносит из легких к клеткам мозга. Очень возможно, что мозг человека восстанавливает свои функции гораздо медленнее. Будем ждать…
В девять вечера Наташа по телефону сообщила в операционную, что явился Виклинг.
— А, Виклинг! — ответил Ридан. — Проводи его в столовую, я сейчас приду.
Николай ждал этого звонка и следил за профессором.
— Вы в самом деле думаете пойти к нему? — спросил он.
— Конечно.
— Нет, Константин Александрович, вы туда не пойдете. Уж простите, эта операция поручена мне. Там все готово, и ваше появление в программу не входит. Было бы безумием подвергать вас опасности. Ведь Виклинг прекрасно понимает, что жизнь Анны в ваших руках, и в последний момент, увидев, что ему уже не спастись, может предпринять что-нибудь неожиданное.
— Что ж, пожалуй, — пожал плечами Ридан, — свидание с ним меня вовсе не прельщает…
Между тем в столовой уже начинался этот немногословный акт.
Еще накануне Наташа была посвящена, наконец, во все таинственные события. К этому времени она уже почти перестала плакать, но была еще более мрачна. Ее горе осложнялось чувством обиды: почему Ридан скрывает от нее то, что он делает с Аней?..
Когда Николай объяснил ей все и рассказал, что Анна уже дышит, она недоверчиво вскинула на него свои темные, испытующие глаза, поверила, засмеялась, бросилась к Николаю и разрыдалась у него на груди. Это была радость, и с этого момента горя не стало для нее. Без всяких колебаний и сомнений она сразу поверила, что Аня вернется к жизни, и все будет, как прежде.
Так же бурно вскипело в ней возмущение, когда Николай рассказал о Виклинге.
— Я чувствовала это! Я всегда, с самого начала ненавидела его! И как вы все могли верить, ведь в каждом его движении, в каждом слове была фальшь!..
Она торжественно поклялась Николаю, что ни единым жестом не выдаст себя, принимая Виклинга. И вот она привела его в столовую.
— Садитесь, Альфред.
Он сел, все так же подавленный печалью, настороженно заглядывая Наташе в глаза.
— Как Анни, Наташа? Вы, верно, уже знаете что-нибудь…
Ах, как трудно удержаться от соблазна! Желание помучить этого ненавистного человека, поиграть с ним, как кошка с мышью, было очень велико; начать бы с ним разговор, полный невинных, но страшных для него намеков!.. Ведь так легко заставить его сейчас почуять собственную гибель, отомстить ему за обман, за преступление, за все… Нет, она не имела права, она обещала.
— Ничего не знаю, — неожиданно громко ответила она.
Это было сигналом. Виклинг вдруг увидел, как открылась прямо перед ним дверь в комнату девушек, и из нее быстро вышел и стал у стены человек в гимнастерке защитного цвета с малиновыми петлицами. Виклинг узнал их, и его бросило в холод. Потом он заметил револьвер в руке…
Виклинг быстро оглянулся. В комнате было три двери. У каждой стоял вооруженный человек. Потом из комнаты Николая вышел еще один и направился прямо к Виклингу, спокойно и уверенно.
— Альфред Виклинг, если не ошибаюсь? — спросил он вежливо.
— Да, это я! Что за глупая мистификация?! — вызывающе крикнул Виклинг, бледнея.
— Я из оперативного отдела Наркомата государственной безопасности. Имею распоряжение арестовать вас. Будьте добры поднять руки… Обыщите, — приказал человек.
— Позвольте! — продолжал кипятиться Виклинг. — Это какая-то ошибка. На каком основании?..
— На каком основании, могу сообщить. Вы обвиняетесь в покушении на убийство Анны Ридан.
— Какая чепуха! Наташа, вы знаете, как было дело. Позовите профессора…
— Профессор занят, — сказал Николай, входя в столовую, — и он просил меня передать, что ничем не может быть вам полезен. Он сам поддерживает обвинение на основании сведений, полученных непосредственно от Анны Константиновны.
Последние слова Николая поразили Виклинга, как удар молнии. Глаза его расширились, ноги согнулись в коленях, и было видно, каких громадных усилий стоило ему сделать первый шаг по направлению к двери…
* * *
Прошло еще три дня тревожного ожидания. Анна лежала в том же состоянии — так, по крайней мере, казалось Николаю — и снова его надежды сменились отчаянием.
Ридан, между тем, продолжал свои наблюдения, анализы, исследования и каждый день улавливал все новые признаки пробуждающейся жизни в организме дочери. Вегетативная система уже восстановилась. Органы пищеварения начали действовать и снабжали кровь продуктами таинственных превращений белков, углеводов, жиров, которые Ридан в сложных растворах вводил в желудок. Полуоткрытые веки Анны, больше всего пугавшие Николая, наконец, сомкнулись. Все тело было готово к движению. Отдельные периферические мускулы начинали самопроизвольно подергиваться, как бы пробуя свои силы перед более значительными сокращениями.
Но никаких «распоряжений» из высших органов управления не поступало. Сложнейшие отделы мозга, скрывающие в себе тайну мысли, загадку сознания, молчали. Это был глубокий, беспамятный сон.
— Ничего, ничего, Николай Арсентьевич, будем ждать, надеяться, будем действовать дальше, — только и говорил Ридан, по обыкновению не слишком обнадеживая измученного Николая.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
