сел в его гондолу и приказал отвезти в «Тихий островок». Однако на обратном пути пассажир спросил, не приходилось ли ему возить красивую девушку по имени Карина, с синими глазами и светлыми волосами, как у северянки. И вот только тогда Гун узнал его, хотя тот и очень изменился. Карелл предупредил Гуна: отпираться бесполезно, так как в гондоле очень хорошо чувствуется мой запах. Гун признался, что возил такую на рынок и по торговым лавкам, но, кроме полного имени, он больше ничего не знает. Старик сожалеет об этом и надеется, что у меня всё хорошо. Также он благодарил за прекрасную идею с экскурсиями. Его гондола начала пользоваться в Банкоре спросом.
Перечитав письма по нескольку раз, мы с Дайком уставились друг на друга. Вот тут и появился Макс. Он выпрыгнул из подвала, так как в последнее время предпочитал попадать к морю по одному из проходов в Белой скале. Но поговорить нам не дали. С глухим рычанием Бумер рванул к двери, а через несколько минут мы услышали топот копыт, потом быстрые шаги и громкий стук в дверь. Макс нырнул в подвал, а Бумера пришлось закрыть на кухне.
Это был Балмаар и двое из свиты пархонта. Городской глава был в панике. Он ворвался в дом, заламывая руки, крича и причитая:
– Дайкаран! Дайкаран! Он умирает! Пархонт умирает! Только не у нас, только не в Латрасе! А что подумают в Совете?! Не уберёг я пархонта! Дайкаран, помоги! Сделай что-нибудь!!!
Дайк глянул на сопроводителей:
– Ногти посинели?
Те хмуро кивнули, а один добавил:
– И рвота фонтаном…
– Поехали, подтвердились мои опасения.
Так как мне никто ничего не сказал, я запрыгнула на Тучку и отправилась с ними.
Глава 4
В доме Балмаара, в комнате, где разместили пархонта, ощущался сильный запах рвоты с примесью чего-то приторного и очень противного. Лежащий на кровати был очень бледен, я бы сказала смертельно, и оттенок влажной кожи местами отливал грязноватой зеленью. Рядом сидел один из сопровождающих и пытался напоить его. Но пархонт отворачивал голову и тихо стонал. Он был уже в полубессознательном состоянии.
Глянув на всё это дело, я вышла. Дайк по пути заехал в свой городской дом за противоядием, быстро сварил его на кухне, и они вместе с помощником закрылись в комнате. Прошло около получаса, прежде чем они вышли. Глянув на всех, кто находился в просторной гостиной, Нянь покачал головой:
– Его рвёт, всё лекарство вылетает мгновенно, а той малости, что остаётся, не хватит, чтобы нейтрализовать действие яда.
Стало очень тихо, даже показалось, что я слышу дыхание каждого.
– Яда?! – спросил кто-то.
И тут уж все загалдели:
– Не может быть! Какой яд?! Да кто мог осмелиться отравить пархонта?!
Один из охранников подскочил к Балмаару, схватил его за грудки и, брызжа слюной ему в лицо, завопил:
– Ты?! Да как ты посмел?! Сию же минуту жизнью поплатишься!
Фаэдр Балмаар, несмотря на массивность фигуры, испуганно обвис, повторяя:
– Это не я… Как вы могли подумать… Это не я… Не в моём доме…
Дайк ухватил охранника за плечо:
– Послушайте! Послушайте все! Я ученик лекаря Алцелана! Помните такого?!
Несколько мужчин кивнули.
– Так вот… Я заявляю, что здесь, в Латрасе, пархонт не мог быть отравлен. Это было сделано в пути. Только яд песчаного нэйфа обладает таким замедленным действием. Отравление случилось дня три-четыре назад. Вот и думайте… – и замолчал, а потом тихо добавил, – до утра он вряд ли доживёт…
Вся свита загудела. Послышались обвинения, что кто-то, кто был обязан, не уследил. Что имеется предатель и убийца, который действует по наущению кого-либо из сыновей террхана, что уже таким способом начинают убирать неугодных и всё в таком же духе. Я стояла за тяжёлой портьерой, оглядывая этих высокопоставленных крикунов, и размышляла: «А ведь до самого пятого пархонта никому и дела-то нет. Все думают о том, как будут отмазываться перед Советом и что будет с каждым из них дальше. А то, что их начальник сейчас умирает в муках за стеной в соседней комнате – всем плевать!»
Взяв Дайка под руку, я отвела его в сторонку:
– Совсем нет надежды?
Он опустил глаза:
– Поить его противоядием уже бесполезно. Я не думал, что симптомы проявятся настолько быстро. С этой отравой вот так, напрямую, я никогда не сталкивался.
– А если ввести антидот, ну то есть противоядие, в вену?
Нянь наклонился к самому моему уху:
– Кари… Но как?! Ведь ничего из чудес твоего мира у нас нет, да и делать этого я не умею.
Обводя взглядом этих уже сыпавших ругательствами мужчин, бледного Балмаара, полулежащего в кресле, я лихорадочно соображала: «Как выкрутиться? Что использовать? Времени совсем мало! Он же умирает!» Глянув ещё раз на городского главу, я спросила:
– Фаэдр Балмаар, а ваша супруга, случайно, выпечкой сладких шариков не увлекается?
Мужчина поднял на меня глаза, и в них ясно читалось, что глупее и неуместнее вопроса в приложении к ситуации он не слышал в своей жизни. Он продолжал молча таращиться, а я почувствовала, что начинаю злиться:
– Да или нет?! – я гаркнула так, что все обернулись в мою сторону.
То ли от такого резкого тона, то ли от выражения моего лица Балмаар начал краснеть, а потом, заикаясь, выдавил:
– А… А… Альба… – и закончил на выдохе, – увлекается.
Со скоростью пули я рванула на кухню. Женская часть семьи Балмаара находилась там. Его супруга, очень милая, невысокая, пухленькая женщина с высокой причёской, и их младшая дочь, пригорюнившись, сидели у плиты. А горевать было из-за чего! В кои-то веки из самой столицы гости пожаловали, а тут такое!
Я схватила девушку за руку:
– Альба! Где цилиндры? Те, которыми начинку в сладкие шарики заливают?
Она глянула на меня как на полоумную.
– Быстро! Где?!
А от окрика вздрогнула и, протянув ладошку, прошептала:
– Там… В крайнем углу…
Выдернув ящик из кухонного комода, я вывернула содержимое на стол:
– Дайк! Ставь кипятить воду в той большой кастрюле и вари новую порцию своего зелья!
Не говоря ни слова, Нянь бросился исполнять приказание. Среди довольно старых цилиндров, которые использовали для вливания мягкой, кремообразной начинки, нашёлся один пригодный. Поршень ходил плотно, не болтался, и когда я попробовала набрать через этот допотопный шприц воды из миски, нигде ничего не протекло. Повезло – почти новый, практически неиспользованный. Поршень был деревянный, а сам цилиндр с узким носиком – из меди. И хотя для моих целей эта штуковина была великовата, но выбора
