снова сел на табурет и усмехнулся.
— Это тайная церемония, мастер Сен-Клер, ты сам знаешь. Но это не возвышение. Поверь моему слову — в ритуале нет ничего особо сложного, да и особо значительного.
Жюстин встал из-за стола, подошёл к буфету у стены, открыл его и достал бутыль с плоским дном и две роговые чаши. Он налил в каждую чашу щедрую порцию золотистой жидкости, закупорил бутыль, убрал обратно в буфет и с двумя полными сосудами вернулся к столу.
— Медовуха, — объявил он, ставя чашу перед Андре. — Бог сотворил сей дивный напиток для таких моментов, как этот.
Оба с чувством пригубили из чаш, и Жюстин снова сел.
— Прежде всего вспомни, откуда пошла эта церемония, — заговорил он. — Девять братьев-основателей принадлежали к одному ордену, единственному, существовавшему в ту пору, — ордену Воскрешения Сиона. Выполнив изначально поставленную перед орденом задачу, они откопали сокровище и, таким образом, добились того самого возрождения, в честь которого и было названо братство. Впоследствии сообщество стало называться просто орденом (или братством) Сиона, хотя труды его — теперь уже не направленные на возрождение — ещё далеко не завершены. Но, разумеется, если бы братья открыто вернулись в Европу с такой находкой, это не могло бы не устрашить высших иерархов церкви. Поэтому, стремясь сохранить находку в тайне, братья-основатели принялись всячески превозносить и восхвалять людей, называвших себя Бедными ратниками воинства Иисуса Христа, более известных как Рыцари Храмовой горы. Очень скоро привлечённые их славой добровольцы стали стекаться отовсюду под их знамя, желая вступить в сообщество, которое святой Бернард провозгласил духовно-рыцарским орденом. Так появился орден Храма. Но никто из новобранцев, во множестве устремившихся к Храмовой горе, не принадлежал к братству Сиона. Все знали, что девять братьев-основателей хранят некую тайну. Никто и не подозревал, в чём она заключается, но все хотели в неё проникнуть. Таким образом, повинуясь чувству самосохранения и стремясь защитить братство, Гуг де Пайен и восемь его товарищей придумали новые ритуалы, которые должны были удовлетворять тягу людей ко всему необычному и таинственному — тому, что дарит посвящённым ощущение своей исключительности и избранности. Они решили, что посвящения будут проводиться ночью, под покровом тьмы, и высосали из пальца затейливые обряды и церемонии, которые с тех пор укоренились и освятились традицией. Девяносто лет практики придают этим обрядам видимость грозной многозначительности, но в действительности за ними с самого начала ничего не стояло и, конечно же, не стоит сейчас.
Наставник послушников сделал паузу.
— Но имей в виду — я вовсе не желаю оскорбить моих братьев-тамплиеров. Они могут быть неграмотными, могут не иметь хороших манер, но многие из них — включая самого Вепря Храма — посвящают свои силы и жизнь тому, что почитают священным, пусть в своём, христианском, церковном, смысле. И это достойно восхищения даже в глазах тех, для кого очевидно: по сравнению с нашим, освящённым древностью истинным учением их учение ошибочно. Мы можем считать храмовников заблудшими, но не должны считать их глупцами, ибо искренность их несомненна, а их заблуждения завоевали весь мир. Тебе, брат, выпала удача быть посвящённым в братство Сиона, после чего тебе пришлось усердно учиться и трудиться, дабы подняться на следующую, нынешнюю ступень. В ордене Храма от тебя не потребуется ничего подобного: там практикуется множество ритуалов, но они по большей части бессмысленны, а добиться продвижения на службе Храму можно лишь на военном поприще, тренируясь и сражаясь. Но ты вполне преуспел в боевых искусствах, поэтому, поверь мне, тебе нечего бояться обряда посвящения. Раз тебя допускают в Палату Капитула для прохождения церемонии, значит, все испытания успешно пройдены и решение о твоём принятии уже вынесено. Ритуал в Капитуле служит лишь формальным подтверждением тому для конгрегации Храма. Время от времени тебе, вероятно, будет предоставляться возможность принимать участие и в других обрядах — тоже тайных, ведомых лишь нашим братьям.
Брат Жюстин приветственным жестом поднял чашу, и Андре ответил ему тем же, после чего оба выпили до дна сладкую, пламенную жидкость.
Жюстин, рыгнув, поднялся на ноги.
— Ну а сейчас мне нужно заняться приготовлениями. Я пошлю кого-нибудь из братьев к твоему отцу — пусть его пригласят прибыть сюда завтра во второй половине дня, но попросят никому не говорить об этом, в том числе самому королю. Как полагаешь, мессир Анри выполнит эту просьбу?
— Выполнит, брат Жюстин. Непременно выполнит.
* * *
На следующий день, после полудня, когда Андре Сен-Клер на тренировочном дворе замка наносил удары мечом по учебному столбу с таким рвением, что ему казалось — скоро он не сможет поднять не только оружие, но и руки, — подошедший сержант сказал, что рыцаря срочно вызывает брат Жюстин.
Андре нашёл наставника послушников там, где они разговаривали вчера. Брат Жюстин сгорбился над длинным рабочим столом, и по его глазам Сен-Клер сразу понял: что-то неладно.
— Что? — спросил Андре. — В чём дело? Неужели де Труайя запретил моё посвящение и отъезд?
Во взгляде, которым наградил его Жюстин, читались негодование и недоумение.
— О чём ты? Де Труайя ничего не запрещал. Всё идёт своим чередом, но твой отец не приедет с тобой повидаться.
— Почему? Он ведь обещал прибыть после полудня.
— Да, обещал, но до того, как город охватило это безумие.
— Какое безумие? Что происходит?
— Так ты не знаешь? Ну конечно не знаешь. Откуда тебе знать? В общем-то, не случилось ничего необычного, просто твой сюзерен в очередной раз вспомнил о своей неприязни к евреям и перевернул вверх тормашками весь город, чтобы их истребить.
— Истребить евреев? Но в Лимасоле нет евреев.
— Евреи есть везде, мастер Сен-Клер, надо только как следует присмотреться. И их преследование здесь — преступление перед Господом! Незадолго до полудня что-то послужило толчком к этому сумасшествию, но что именно — мне неизвестно. Известно лишь, что Ричард пришёл в ярость и повелел схватить всех евреев на Кипре. А поскольку король решил, что Исаак Комнин — еврей, он приказал войскам перекрыть
