— Разумеется, а как же иначе? Разве непонятно? Мне выпала роль старшей компаньонки молодой королевы — и её старшей сестры, и её главной придворной дамы. Я буду постоянно находиться при ней, в её обществе. Я вдова, а считается, что вдова — это уже не женщина, а отжившая своё старуха. Но мне всего тридцать четыре года, я в расцвете женственности, не принимала монашеских обетов и совершенно не обязана отказываться от плотских радостей. Меня не увлекают охающие и ахающие воздыхатели с пламенным взором, падающие в обморок у моих ног: мне нужна настоящая, чувственная, телесная любовь. Доставьте мне настоящее удовольствие, и вы найдёте во мне верного друга. Подумайте, кто может хотя бы мечтать о том, чтобы оплодотворять лоно королевы Англии, деля в то же время спальню и с королевой Сицилии? Вы уподобитесь самому султану, в серале которого роль готовых на всё одалисок исполнят две королевы.
— И вы говорите, что Беренгария об этом знает?
— Да. Не то чтобы она вполне решилась, и пока она считает, что вам ничего не известно. Но она уже к вам благоволит, и, когда смотрит на вас, глаза её полны удивления.
Снова воцарилось молчание. Андре Сен-Клер изо всех сил пытался сохранить непроницаемое выражение лица и подавить волну тошноты, которая подступила к горлу вовсе не из-за перспективы обзавестись двумя любовницами королевской крови, но из-за полнейшего, грубого, неприкрытого пренебрежения к его чести, выказанного Ричардом Плантагенетом и его сестрой. Сознавая, что говорить и действовать в данных обстоятельствах следует с величайшей осторожностью, он стал мысленно считать удары своего сердца и, лишь досчитав до двадцати, выпрямился и откашлялся.
— Что ж, мадам... — выдавил он. — Мне... мне надо это обдумать. У меня... были несколько иные планы. Я собираюсь вступить в орден Храма... Во всяком случае, собирался до настоящего момента. Сейчас я просто не знаю, что мне делать, разве что отложить решение до утра, а там видно будет. Дело в том, что мы не можем... достичь желаемого, ибо я остаюсь послушником Храма. Мне нужно освободиться от послушания — к счастью, я ещё не принял монашеский чин — и снова стать рыцарем вашего брата. После этого, полагаю, дальнейшее может пройти более гладко.
— Да, возможно, всё возможно.
Голос Иоанны, когда она подалась к Андре, притягивая его лицо к своему жадному рту, был едва ли громче дыхания. Едва их губы соприкоснулись, молодого рыцаря неожиданно охватила дрожь пробудившегося желания, такого сильного, какого он до сей поры просто себе не представлял. Он совсем потерял голову, напрочь забыл о благоразумии, но тут в средней пещере кто-то громко откашлялся, и это мигом охладило порыв Андре.
Иоанна и Сен-Клер отпрянули друг от друга. Андре выпрямился, обнажил меч и вышел в первую пещеру, где увидел сонного воина, шумно мочащегося на стену.
Снаружи вой ветра наконец стихал, суля скорую ночную тишину.
Андре вернулся в дальнюю пещеру, пожелал мадам Иоанне доброй ночи, после чего вернулся к своей постели, злясь на себя и дивясь тому, каким же надо быть дураком, чтобы не воспользоваться такой изумительной возможностью. Однако не успела у него промелькнуть эта мысль, как он уразумел, что нелепое стечение обстоятельств подвигло его совершить правильный поступок. Не поддавшись нечистым желаниям, он уберёг свою честь.
С тяжёлым сердцем Андре растянулся на самодельной постели, уверенный, что остаток ночи проведёт без сна. А затем перед его мысленным взором, словно вспышка света, отразившаяся от далёкого пруда, возникло хорошо знакомое лицо — и он неожиданно улыбнулся, дивясь тому, как часто нелепые мечты превращаются в действительность. Теперь он знал, каким будет его путь. Андре снова улыбнулся, а спустя несколько мгновений уже вовсю храпел.
ГЛАВА 7
— А, вот и ты, Сен-Клер. И в какой преисподней тебя носило?
Андре повернулся в сторону открытой двери, от которой донёсся голос. В комнату вошёл брат Жюстин, глядя не на Сен-Клера, а на пергамент в своей руке. Попав с яркого солнца в полумрак прихожей, где сидел, дожидаясь его, Андре, наставник послушников не мог разобрать написанного. Наконец он раздражённо хлопнул пергаментом по бедру и принялся близоруко озираться, пока не заметил в дальнем конце комнаты Андре.
Двое писцов, сидевших слева и справа от Сен-Клера, с виду были поглощены переписыванием документов, но оба, склонив головы набок, увлечённо прислушивались. Они чуяли, что грядёт нечто интересное, и старались уловить все нюансы голоса брата Жюстина.
Не так давно Сен-Клер почти ворвался в эту комнату и сразу потребовал, чтобы двое писцов немедленно отправились на поиски наставника послушников и привели его, как только найдут. Грамотеи, ясное дело, попытались отвертеться, указывая, что у них дел по горло и им некогда бегать по поручениям, но Андре выхватил длинный меч, и у обоих мигом пропало желание спорить. Ни один из них ещё не вернулся, зато пришёл брат Жюстин, причём он явно знал, что здесь его дожидается Сен-Клер.
Глаза наставника послушников быстро привыкли к полумраку, и он саркастически обратился к писцам:
— Продолжайте работать, братья! Божий труд не кончается никогда и не терпит помех. Сен-Клер, ступай со мной.
Андре последовал за сварливым монахом по узкому коридору, который привёл их в сводчатое помещение с каменными стенами — тут обосновался Жюстин. Распахнув двери и перешагнув порог, наставник послушников ткнул большим пальцем в сторону высокого табурета у длинного рабочего стола, стоящего под высоким стрельчатым окном.
— Садись.
Жюстин взял со стола три маленьких, туго свёрнутых свитка, сломал печати и быстро просмотрел послания.
— Твоего кузена видели под Акрой, он жив и, похоже, с ним всё в порядке. Хотя некоторые из его братьев-тамплиеров придерживаются на сей счёт иного мнения. Сообщение прибыло два дня назад на торговом судне, держащем курс на Мальту. С позапрошлого вечера мои люди повсюду разыскивали тебя, поэтому я знаю, что тебя не было ни в замке, ни
