— Это верно, — закивал владелец лоскутного веера, явно не желавший прерывать игру. — Такой приказ был.
— Ладно, иди, — лениво отмахнулся ногтеед. — Вот же, приспичило под утро…
— Миледи велела, как только — так сразу.
— Иди, иди.
У входа на лестницу меня еще разок окликнули, но подозрений я не вызвала. На верхних этажах, где обитали слуги, стражи не ставили. Правда, надеяться замести следы не приходилось. Я немного заплутала, то и дело наталкиваясь на каких-то полуночников. Бронзовый Замок не засыпал никогда. Один раз меня даже прижали в углу и попытались полапать — я без зазрения совести ткнула свечкой в морду любителю ночных приключений, и быстренько смоталась, пока он ругался и махал руками в темноте. Другой раз меня в моем белом платье приняли за привидение. Визгу было!
На черный, как кротовья нора, закоулок, ведущий к райнариной коморе, я наткнулась почти случайно. Дверцу пришлось искать наощупь. Она подалась под руками с пронзительным скрипом.
Я ожидала увидеть Райнару в постели, но та сидела, согнувшись в три погибели, на полу перед сальной плошкой, и возилась со своими нитками. Я замерла на пороге — грязную солому сплошь покрывала лохматая нитяная паутина. Старуха сидела в центре ее, как настоящая паучиха, вязала узлы, бормотала и раскачивалась. Я вдруг сообразила, что глаза у нее закрыты. В прорехи расползающейся ночной сорочки высовывались измятые соломой покрасневшие колени. Она, похоже, всю ночь тут ползала на карачках.
— Ама Райна!
— Штой там, араньика. Шкоро щеть готова будет, ошталось щемижды девять ушлов, щемижды щемь перекрещтьев, щемижды три перемышки, ньидо де ило, веррохо де шеда, шеррохо ланеро, трех шьете щавес…
В голове у меня что-то щелкнуло.
— Ама Райна! — заорала я. — Беда, беда! Каланду похитили!
Старуха вздрогнула. Голые веки распахнулись, в птичьих круглых глазах огненным бликом отразилось безумие.
— Нет! — Она вскинула костлявые руки. Рукава скатились до локтей, я увидела исчерна-синие вены, обвившие дряблую плоть.
— Вместо нее оставили соломенную куклу, Ама Райна. Кукла под заклятием. Но кукла — не Каланда. Каланду украли!
Безумица вцепилась себе в волосы.
— Ооооо… упуштила… опождала… я же жнала, нельжя было шпать! Вороненок шон нашлал, прилетел и унес… где ж ты теперь, шлааадкая моя, крашавица, шердше мое… Оооо, горе глупой Райнаре!
— Ама Райна, не плачь. Думай, что делать. Скорее. Можешь вывести меня из замка? Я пойду искать Каланду.
Старуха уронила руки. Посмотрела на меня, хмуря ведьмовские брови.
— Иди шюда.
Приказной тон, пронзительный жесткий взгляд. Душевная слабость слетела с нее как шелуха.
— Ошторожней. Перешагивай щерес нити.
Я подобрала подол. Подобно цапле высоко поднимая ноги, прошагала в центр комнаты.
Райнара кое-как поднялась с моей помощью. От нее кисло, душно пахло прелой шерстью и застарелым потом. Дикие, мутные, в кровавых прожилках глаза захватили мой взгляд. В глазах ее была какая-то странная алчная сила, но поверх подернутая то ли старческой слезой, то ли радужной пленкой. Так черная бездна глядит из ржавой болотной лужи, неопасной и мелкой на вид. Райнара схватила меня за плечи, крепко встряхнула:
— Любишь ее, араньика? Пойдешь жа ней?
— Пойду, пойду. Скорее, Ама Райна.
— Вороненок хитер. Тебе не поймать. Он щильнее тебя, нена тонта.
— Научи меня, Ама Райна.
Старуха вдруг раскаркалась хрипло, не хуже этого ее неизвестного вороненка. Я не сразу поняла, что она смеется.
— На хитрошть найдетщя большая хитрошть! — Она так тискала платье у меня на плечах, что шелк визжал у нее под пальцами. — На щилу найдетщя большая щила! Не ищи вороненка, ищи ворона. Ворон вороненку глаз выклюет! Глаз выклюет! Каррр-каррр-каррр!
— Какой еще ворон? — Я морщилась от боли — она мне все плечи искогтила.
Райнара захихикала ни с того ни с сего, но глаза ее со страшной внимательностью смотрели сквозь прищур.
— Аманте. Ее аманте. Ее аманте — большой черный ворон. Ищи его!
И она с размаху ткнула меня в грудь колючим кулаком. Уй, холллера!
— Ворон и вороненок… они что, родственники?
— Нееет! — Корявый указательный закачался у меня перед носом. — Нееет! Нет! Нет! Нет! Ищи ворона!
— Ну хорошо, хорошо. Только выведи меня.
— Шама выйдешь. А штоб не увидели — вот тебе щеть. Ни одетая, ни ражьдетая, ни верхом, ни пешком, ни в полдень, ни в полночь… — Старуха надавила мне на плечо, заставив опуститься на колени в центре паутины. — Дехадме, нудохаш рейех. — Темные скрюченные пальцы засновали вокруг, собирая лохматые нити, выплетая все новые и новые узлы. — Пуех ке веишь ке-ех коша клара. — Она вплетала в паутину и меня и себя. — Ке мах ке вошотрох нудох. — Она подтолкнула меня вверх, я встала — глаза в глаза с Райнарой. Паутина приподнялась вместе со мной и теперь лежала у нас с Райнарой на плечах. — Тенхо пара енкаварше каушах.
Старуха достала из-за пазухи крученый из той же шерсти шнурок и собрала на него последние петельки.
— Дехадме эхкондерше а макула щьега!
И совершенно неожиданно повалилась на колени, одновременно дергая за шнур. Голова ее исчезла под сетью, а сама сеть, шурша и волоча мусор, поползла по соломе, собираясь в большой рыхлый ячеистый плащ. Я сунула ладонь под нитки; задушить они меня не могли, однако горло перехватили очень неприятно. Оттянула шнурок, но гадкое ощущение осталось. Какая-то блуждающая невнятная тошнота. Даже перед глазами как-то все… я подняла взгляд к потолку — там, в маслянистой темноте, плавали белесые пленки. Приживалы. Гадость.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
