договорились встретиться на следующий день. Но – не сложилось. Организаторы конференции, хоть и не прямо в лоб, а витиеватыми намеками дали понять, что мое дальнейшее присутствие на запланированных мероприятиях конференции необязательно. Не могу сказать, что огорчился по этому поводу: посвятив весь следующий день прогулкам по старому Таллину и его питейным заведениям, глубоким вечером я вылетел в Москву. Так закончилось мое хождение в официальное европейское журналистское закулисье…
* * *
В 17:45 Образцов, в полном парадном облачении (со свежевымытой головой, до синевы выбритый и в шикарном смокинге с плеча актера Машкова) спустился в гостиничный холл. Здесь уже дожидался пан Марек – водитель, накануне встречавший их с Элеонорой в аэропорту, а сегодня откомандированный доставить москвичей к месту проведения церемонии награждения. А место было очень пафосное. Главный зал знаменитого на всю Европу Общественного Дома – одного из самых великолепных зданий Праги, построенного на месте старого королевского дворца. Зал носил имя композитора Бедржиха Сметаны и служил основной концертной площадкой международного музыкального фестиваля «Пражская весна».
– Приветствую, Марек!
– Здравствуй, Дмитрий. Шикарно выглядишь! Я тебя даже не сразу узнал.
Детство пана Марека пришлось на времена ЧССР, когда русский язык был обязательным предметом школьной программы, так что по-русски он говорил вполне себе сносно.
– Со стороны, возможно, и шикарно. Выгляжу, – проворчал Митя. – Но внутри, с непривычки, ощущаю себя довольно глупо.
– Это ощущение со временем должно пройти.
– Надеюсь. Элеоноры еще нет?
– Я не знаю ни одной женщины, которая, готовясь пойти на столь важное в ее жизни мероприятие, собралась бы вовремя.
– Твоя правда. Быть может, тогда мы успеем выпить по чашечке кофе?
– Спасибо, не откажусь.
Митя добрел до ресепшена и заказал барышне-администратору два американо, внутренне сожалея, что не может присовокупить к заказу шкалик коньяка. Но ничего не поделаешь, себе он дал твердое слово: до фуршета – ни капли спиртного. Выпитая в «Двух кошках» пара бокалов пива – не в счет.
– …Как господа провели день? – участливо поинтересовался пан Марек.
– Про Элеонору не скажу, а я – прекрасно. Весь день шатался по улочкам Праги. Я бывал здесь раза три-четыре, но всякий раз летом. А тут – совершенно другое восприятие города. Еще и с погодой повезло. В Москве сейчас слякотно, дождливо, а у вас настоящая зима: снег, морозец. Именно таким и должно быть настоящее Рождество.
– К сожалению, такая зима у нас скорее исключение из общего правила. Обычно в сочельник тоже оттепель, дождь. Снег разве что за городом… А на Староместской площади ты был? В этом году там установили необычайно красивую подсветку.
– Конечно был. Действительно очень красивая. Вот только один момент меня там очень сильно огорчил.
– И какой же?
– Какие-то уроды расписали похабщиной мемориальную доску на фасаде Староместской ратуши 144.
– Увы. В последнее время проявления подобного рода вандализма случаются у нас регулярно.
– Молодежь развлекается?
– Не думаю, что молодежь, – покачал головой пан Марек.
– А с чего такие выводы?
– После событий Пражской весны выросло уже несколько поколений. Современной молодежи, по большому счету, нет никакого дела до того, что когда-то, по их меркам давным-давно, некие виртуальные русские задушили светлые идеалы свободы какой-то виртуальной ЧССР. У них сейчас совершенно другие заботы, устремления, проблемы.
– Получается, дело рук ветеранов 68-го?
– Скорее всего, просто неуклюжие потуги продолжать оставаться в общем русле современной политики Евросоюза. В данном случае – в части пересмотра итогов Второй мировой войны.
– Ну да, ну да. В принципе оно логично, – грустно заключил Митя. – Знаешь, Марек, с некоторых пор я очень много размышляю об этом.
– О чем?
– О причине такой вот звероподобной ненависти европейцев по отношению к подвигу Советской армии. К светлому, теперь уже только, по сути, для одних нас, русских, празднику 9 Мая.
– И каковы промежуточные выводы твоих размышлений? Поделишься?
– Понимаешь, для нас 9 Мая – это, безоговорочно, праздник. Страшный праздник, но… святой. Страшную цену мы заплатили за Победу, но, заплатив, победили и получили свое право праздновать. Право и необходимость.
– По части «права» соглашусь. Но «необходимость»?
– Пойми, для нас это действительно необходимо – праздновать. Чтобы не дать украсть и принизить, потому что такие попытки теперь идут постоянно. Сегодняшняя изуродованная доска на ратуше – это так, капля в море… – Здесь Митя надолго задумался, подбирая нужные слова. – Знаешь, мне кажется, все это происходит по той причине, что войн в многотысячелетней истории человечества было огромное количество. История человечества – это вообще история войн. Но! Лишь один-единственный раз случилось так, что если бы победила ТА сторона – цивилизация всего мира развивалась бы совсем по-другому пути. Ведь у этих уродов был свой план переустройства всего мира, причем абсолютно бесчеловечный план, предусматривающий физическое уничтожение целых народов. Но этот план разрушил Советский Союз. Да, с союзниками. Вот только при штурме Берлина европейцы сражались в основном с другой стороны… И вот этого невероятного, невиданного подвига нам теперь и не могут простить.
– Как-то уж слишком банально и просто, – усомнился пан Марек.
– Проще некуда: ну не те парни спасли мировую цивилизацию! В тот единственный за всю историю раз, когда ее действительно надо было спасать. Отсюда и злость, и ревность, и досада, и желание и забыть, и пересмотреть… Э-э! А чего ты на меня так… выставился?
– Извини, Дмитрий, сугубо машинально. Просто мне подумалось: если у вас, в России, даже рядовые телеоператоры способны рассуждать столь глубоко, то такую нацию действительно невозможно победить.
– Хм… Во-первых, твой пафос, мягко говоря, чрезмерен. А во-вторых… Не такой уж я и рядовой. Телеоператор. – Митя скользнул взглядом на часы. – Опаздывает уже на 15 минут.
– Не волнуйся. Хотя время начала церемонии строго зафиксировано, как правило, организаторы стараются затягивать, пока не прибудет последний номинант.
– Хорошо, что Элеонора про это не в курсе. Не то…
Здесь Митя осекся, так как в следующую секунду мягко, с легким звоном колокольчика распахнулись створки лифта и из него вышла (или все-таки выпорхнула?) Элеонора.
Такая, какой он ее прежде еще никогда не видел.
Первым, что бросалось, даже слепило глаза, было длинное, с высоким разрезом платье из блестящей ткани цвета… А черт его знает, как определить этот цвет?! Пожалуй, нечто среднее между золотистым и цветом луковой шелухи. Платье мягко облегало фигуру, лишь подчеркивая, но при этом максимально скрывая округлости груди. (Все правильно – если уж вы открываете ногу, то будьте любезны отказаться от глубокого декольте. Потому как – перебор хорош для сельской дискотеки.) С трудом оторвав взгляд от разреза, в котором при каждом шаге открывалась идеальная
