Микваникве вернулась на лавку, где оставила берестяную коробку, которую сшивала ватапом[168], и одновременно наблюдала за приготовлением сиропа. Изабель погладила себя по животу и стала смотреть в окно на детей, которые собирали кожаные ведра с соком. Узнав о беременности, она испугалась. Воспоминания о страшных муках невестки Франсуазы, малыша которой пришлось принести в жертву ради спасения матери, и о собственных трудных и продолжительных родах были еще живы. Не располагала к безмятежности и мысль, что ей предстоит произвести дитя на свет в таком уединенном месте. А если что-то пойдет не так?
Микваникве как могла успокаивала ее, рассказывала, какую позу лучше принять, чтобы ускорить роды. Ее советы были прямо противоположны тем, что обычно давали своим пациенткам европейские повитухи. Хотя, если подумать… Микваникве родила, будучи одна в хижине посреди страшной грозы, и ее сын был совершенно здоров! К ее рекомендациям стоило прислушаться. Тем более что выбора у Изабель не было.
Молодая женщина улыбнулась, посмотрев на склонившуюся над шитьем подругу. Признаться, за эти месяцы они с Микваникве сблизились. Всю зиму индианка терпеливо обучала ее побеждать трудности, казавшиеся непреодолимыми. По глубокому убеждению Микваникве, они вовсе не были пленниками леса. Наоборот, лес стал для них гостеприимным хозяином. Нужно только научиться жить в его ритме и уважать его законы, и он одарит тебя всеми своими богатствами. Со своей стороны, Изабель много рассказывала Микваникве о христианстве. По воскресеньям, после полудня, когда маленький Дуглас засыпал, они обычно устраивали уроки по катехизису[169], во время которых индианка-оджибве проявляла немалое старание и интерес к предмету. Благодаря урокам и общению с Изабель Микваникве стала намного лучше говорить по-французски, а ее подруга выучила несколько слов на алгонкинском наречии.
По плечам пробежал холодок, и Изабель закуталась в накидку, полы которой с недавних пор перестали сходиться у нее на животе. Меньше всего ей сейчас хотелось заразиться от Мари простудой. Невзирая на настойчивые рекомендации Александера держаться подальше от больной, она решила пойти в дом погреться. Если она не подхватит болезнь от Мари, то, несомненно, заболеет и тут, потому что ноги совсем оледенели! Она повернулась к Микваникве, которая как раз выливала в котелок над огнем очередную порцию кленового сока, и сказала с улыбкой:
– Пойду приготовлю для Мари настойку от кашля! Она поможет Мари поправиться.
Из кожаного мешочка, который она всегда носила с собой, индианка выудила мешочек поменьше и протянула его Изабель:
– Сделай из этого чай.
– Спасибо! Miigwech, Микваникве.
Такая заботливость не могла не тронуть сердце молодой женщины. Индианка между тем вернулась к очагу, а Изабель вышла на улицу. Мокасины тут же увязли в грязи, и она чуть было не упала. Решив подождать немного, пока не восстановится дыхание, она посмотрела на серое небо. Казалось, оно опускалось все ниже, стремясь раздавить собою землю.
– Негостеприимная земля! – сердито пробормотала Изабель, когда ей на нос упала капля с крыши. – Клянусь, следующей зимой я буду в…
– Мадам Ларю?
– Ой!
Крепкая рука схватила ее, помешав упасть в грязь. Изабель подняла взгляд и застыла от изумления. Перед ней стоял незнакомый мужчина с худым хитроватым лицом и серыми, глубоко посаженными глазами. Второй раз она вскрикнула уже от удивления, потом вырвала у него руку и отстранилась. От мужчины пахло прогорклым медвежьим жиром, вареной капустой, мочой. Какой смрад!
– Кто… кто вы такой?
– Леопольд Уйе ди Лавигёр, к вашим услугам! – ответил незнакомец осипшим голосом. – Я ваш друг, мадам Ларю!
Изабель нахмурилась.
– Друг? Но я вас не знаю! И потом, как вы узнали, что я тут? Если не считать мсье Гийо, я об этом никому не сообщала!
– Я пришел из миссии Дё-Монтань, – несколько нервно начал объяснять мсье Уйе. – Забирать почту, как я понимаю, ездит ваш муж…
И он посмотрел по сторонам.
– В поселке нашлись люди, которые знают, где находится его земля. Я говорю о Поле Анауари.
– Анауари? – повторила Изабель с раздражением. – Но… что вам нужно от… моего мужа?
Мужчина улыбнулся, показав испорченные зубы, и стал рыться в кожаной сумке, которая висела на ремне поперек его живота. Наконец на свет божий появился сверток. Он протянул его молодой женщине.
– Выходит, дело у меня не к вашему мужу, а к вам! Это пришло по почте для вас. А раз уж я шел на запад, то предложил занести. Подумал, что, возможно, меня за это покормят и разрешат переночевать в тепле… – Последнюю фразу он произнес уже тише.
Изабель посмотрела на сверток. Надпись была сделана рукой Жака Гийо: «Доставить срочно!» Буквы чуть расплылись на мокрой бумаге, и фамилия читалась с трудом. Однако сомнений быть не могло. На месте адресата значилось: «Мадам Изабель Ларю». При виде этих начертанных черными чернилами слов Изабель пошатнулась. Они напомнили ей, что она все еще вдова Пьера Ларю. Ощущение было такое, будто порыв ветра вышвырнул ее прочь из маленького уютного мира.
– Да, мы приютим вас на ночь. Спасибо! Муж скоро вернется.
Она сунула сверток под мышку и уверенным шагом направилась к дому. Однако не успела она сделать и десяти шагов, как обернулась и сказала странному гостю, который так и остался стоять где стоял.
– Хотите чаю, мсье Уйе?
– Друзья называют меня Лавигёр, мадам! Спасибо, с огромным удовольствием! И хорошо бы капнуть туда рома, если, конечно, у вас есть!
– Ром? Думаю, найдется.
В доме их встретил визг Жеральдины – свинки, которую Александер привез из фактории еще осенью. Сначала они собирались зажарить ее на Рождество, но потом решили отложить это мероприятие до Пасхи. Изабель не хотелось даже думать об этом. Она помнила, сколько дней лил слезы ее брат Ти-Поль, когда узнал, что посреди накрытого к Новому году стола лежит на блюде его приятель Блэз, обложенный яблоками и украшенный желе. Чтобы Габриелю не пришлось пережить нечто подобное, она убедила Александера, что рагу из мяса косули, добытой накануне, прекрасно подойдет для праздника, а свинку можно оставить и до весны. Не стоило забывать и о том, что Жеральдина поддерживает чистоту в доме…
Оттолкнув ногой визжащее животное, она указала гостю на лавку, а сама подошла к Мари. Девушка привстала на локте. Лицо у нее было бледное, глаза – мутные. Лоб все еще оставался горячим, но жар, кажется, начал спадать.
– Надеюсь, тебе лучше?
Изабель вздохнула с облегчением. Но в ответ девушка только закашлялась. Изабель собрала мокрые полотенца, которые упали на пол, пока девушка спала, а больная вновь легла, смежив опухшие веки.
