— Ты ж собиралась до обеда уйти? — на завтраке удивился моему присутствию Юнги. Когда я вернулась, еду уже приготовил Ви, так что оставалось только сесть и кушать.
— Планы немного поменялись, — растягивая слоги, проговорила я, никак не в состоянии отойти от осознания, что Лео… тоже мужчина. Нет, бесспорно, я это понимала и знала. Но вот так убедиться… нет, я ещё не до конца убедилась, но поняла… черт возьми! Лео, выйди из моей головы! Почему тебя в ней так много? Даже возникающая тишина в ней — это твоё молчание. Не слишком ли ты заставил меня полюбить себя? Не слишком ли было то, что ты не прикладывал к этому никаких усилий? Это ведь не было любовью с первого взгляда, когда я увидела только его глаза, в окошке калитки. Но какие это были глаза! Вспомнив тот миг, я прикрыла веки, и по затылку прошлись мурашки. Кажется, я была обречена ещё тогда. А когда он снял повязку с лица, тряхнув впервые передо мной своей челкой — конец всему настал окончательно. Но всё его поведение, весь его образ запрещали даже думать о том, что на него можно смотреть иначе, как на монаха. А если бы я раньше поняла, что с ним что-то возможно, влюбилась бы я в Джина? Нет, кто сказал мне, что с Лео что-то возможно? Он отказывается от заведения семьи, от детей… разве это то, что выберет нормальная девушка? Нормальная… но если я поступлю в полицейскую академию, чтобы бороться со злом, то разве сама не откажусь от обычной жизни? Когда я покину Тигриный лог, я упаду в вакуум. Я не буду знать вообще, что делать и как жить дальше. Я хочу остаться здесь, но без Лео мне тут делать нечего, не хочется ничего делать здесь без него. Время, почему ты беспощадно движешься вперед?
Убравшись на кухне и завершив все дела, я отправилась спать, но, проходя мимо библиотеки, заметила свет в окнах. Кому там не спится? Раньше я предположила бы наверняка… Вытянувшись на цыпочках, я поняла, что стою слишком низко, и не могу заглянуть туда. Надо приподняться по лестнице. С какого бы ракурса удобнее заглянуть? Шагнув на несколько ступенек, я всё равно ничего не разглядела. Надо подойти ближе. Интересно, когда мы сидели в библиотеке с Джином… и поцеловались… мог ли кто-то вот так же смотреть? Я встала на площадке и, пройдясь ещё немного, нащупала точку, с которой виднелся тот стол, за которым мы тогда сидели. Сейчас там склонилась голова Хансоля. Ага, всё ищет ответы на вопрос, как удовлетворить себя без женщины? Я огляделась вокруг. Если кто-то заметил, что произошло тогда, то он и рассказал Хенсоку… но кто бы мог быть таким сплетником? Мои друзья бы этого не сделали, другие бы, как минимум, удивились, что парень целуется с парнем, и подняли шумиху. Я надумываю себе лишнего. Никто ничего не видел. Настоятель просто очень умный человек. Или был здесь сам. Одно я могу знать точно: подглядывал не Ходжун. Этот и с двух метров бы нас не различил, чего стоило тогдашнее его появление в бане! Я тронулась с места и вошла в библиотеку. С тех пор, как ушел Джин, я не заходила сюда в позднее время. Хансоль поднял глаза, оторвавшись от книжки.
— А, Хо! Это ты? — и тут же снова вернулся к чтению.
— Что на этот раз изучаешь? — я подошла, но садиться не стала.
— Историю Кореи периода Второй мировой войны, — что-то показалось мне странным в его голосе. Чуть наклонившись, я осторожно заглянула в его лицо, которое он опускал всё ниже, не хотя, чтобы кто-то его увидел.
— Всё в порядке? — обеспокоенно спросила я. Он несмело обернулся ко мне. На его глазах стояли слезы. Они не текли, но тем были болезненнее. Я впервые не видела на лице Хансоля привычной нагловатой ухмылочки и взгляда исподтишка. Что это с ним такое?
— Я бы сказал, что ничего, — он ткнул в раскрытый разворот. — Но дело в этой истории. Это ужасно!
— Боже, ты так впечатлился книгой? — обалдев дальше некуда, я всё-таки опустилась на соседний стул.
— Это… это не то слово! — с распахнутыми глазами, весь горящий изнутри, Хансоль затряс перед собой документальным произведением. — Меня ничто так никогда за душу не брало…
— Я… — "думала, что тантры тебя вдохновляют больше", но не стала ёрничать в такой момент откровения. Если парня пробрало до слез, то неуместно вспоминать о разврате и сексе. — Что именно там пишут?
— Мастер Ли посоветовал отдельные главы, — хлюпнув по-мужски носом, он протер внешние уголки глаз тыльной стороной ладони. — О чонсиндэ*, о том, что с ними делали, как они погибали… — Хансоль задрожал, переводя дыхание. — Почти полторы сотни тысяч женщин и девушек! Господи, да что ж за зверства! — отодвинув книжку, он уперся лбом в руки. — Воины Тигриного были мобилизованы во время войны… они клали свои жизни, чтобы спасать не только родину, но и женщин от подобной участи… тут говорится об этом, как погибло несколько десятков наших монахов, — он так тепло произнес "наших", что я поняла: процесс самоидентификации завершился. — Я… я читаю про это и сам хочу быть там, убивать этих негодяев, которые использовали тысячи несчастных на тяжелых работах, а потом ещё и насиловали! — мне казалось, что он сейчас начнет кулаки кусать, но парень держался. — Я бы их на куски резал. Как можно?! — Хансоль воззрился на меня, словно ища ответа. Я не знала, как так можно. Я тоже девочка, и мне чужда агрессия, похоть… ну, то есть не совсем, но в масштабах мужчин — чужды. — Я второй день пытаюсь дочитать, но духу не хватает. Тяжело, — мы замолчали, уставившись на строчки-буквы на чуть пожелтевших листках. Зачем мастер Ли сунул именно это Хансолю? Что за катарсис? — Знаешь, я даже о желании потрахаться забыл, — тотчас выдал он мне разгадку тайных замыслов учителя. — Я просто не могу думать о девушках, как об исключительно сексуальных объектах, после такого… автор, гад, как будто смаковал все эти изуверства. Зачем так подробно писать? Я хотел узнать судьбу наших воинов-защитников, а тут всеми кошмарами наружу… я боюсь, что пойду спать, и мне это всё приснится.
— Я не знал, что ты такой впечатлительный, — силилась улыбнуться я, но Хансоль даже не смотрел на меня. У него перед глазами всё ещё бегали сцены войны, с её неотвратимыми последствиями и побочными эффектами.
— Да я и сам не думал… бедные девчонки, — задумавшись, он упер локоть в стол и опер щеку на край ладони. — А ведь в мире повсюду происходит подобное. Пусть не в таких размахах, как в те годы… но сколько тварей на свете, а? И всё просто потому, что нам — мужикам, — хочется куда-то всунуть свой хер… жесть. Вот мы говнюки.
— Мда, — только и выдала я.
— Ты тоже, между прочим, — вспомнил обо мне Хансоль и осуждающе на меня покосился. — Небось непозволительные мыслишки-то посещают голову?
— Я…
