По свету фар она поняла, что была права, когда предположила, что дорога была слева от поля. Машина ехала так медленно, что не оставалось никаких сомнений в том, что это Эдвард. Упав на живот, Камелия поползла обратно к ограде, через которую она только что пролезла. Машина остановилась. Камелия слышала, как открылась и закрылась дверь.
Трясясь от холода и страха, она лежала под оградой, представляя, как Эдвард всматривается в поле. Свет фонаря напугал ее еще больше. Он освещал поле, и лучи света доходили практически до того места, где она лежала. Не осмеливаясь поднять голову и посмотреть, она лежала и ждала. Сердце выпрыгивало из ее груди. Мэл ожидала, что в любую минуту он ее схватит.
Когда напряжение достигло предела, Камелия услышала, как снова хлопнула дверь машины. Она лежала неподвижно до тех пор, пока не завелся мотор и машина не тронулась с места.
Нога болела так сильно, что Камелия больше не могла идти. Она подошла к густым кустам и забралась под них. Обессиленная, она не могла больше сделать ни шагу.
Мэл осталась в безопасности этих кустов. Она промокла, замерзла, и все ее тело болело, но здравый смысл подсказывал ей, что разумнее остаться здесь и подождать, пока взойдет солнце. Она лежала, свернувшись калачиком под кустом, и видела, как снова и снова машина Эдварда проезжала в ста метрах от нее.
Она вспоминала прошлое, специально выбирая приятные моменты, и пыталась не думать о том, что Эдвард в любую минуту Может вытащить ее из кустов. Она вспоминала о том, как они с матерью ели масляные лепешки в чайной «Нораз». Как она подбадривала отца, игравшего в крикет, когда он выходил из павильона, чтобы сделать удар. Выходной, когда они ехали втроем на машине. Мэл сидела сзади и напевала песню «Звери вышли по парам», а Бонни придумывала смешные варианты. Они с Бонни сажали луковицы в саду. Мэл подавала игрушки для рождественской елки… Внезапно хорошие воспоминания победили грусть, они согрели ее. Мэл как будто снова оказалась в доме на Мермайд-стрит, у камина, где она пила какао, перед тем как пойти спать.
Только бы продержаться до утра. Хелен и Эдвард забрали у нее мать. Ей надо выжить не только для того, чтобы позаботиться о том, чтобы они были наказаны. Она должна раскрыть все секреты, из-за которых умерла Бонни.
Когда на небе появился первый луч солнца, Мэл оторвала от платья лоскут, перевязала ногу и выбралась из кустов.
Гнев заставлял ее идти через мокрое холодное поле. Она прислушивалась к звукам, боясь услышать машину Эдварда. Ее руки и ноги тряслись и дергались от боли. Она подумала о Магнусе и Нике. Как далеко она была от них? Ей так много надо им рассказать!
Конрад. Может быть, тот звонок из Брайтона был подставным? Может быть, Эдвард забрал записку, когда она отвернулась? Может быть, Кон лежал сейчас и думал о том, что она сбежала?
На следующей ограде было еще больше колючей проволоки и шипов, повсюду виднелись коровьи лепешки и камни, о которые можно споткнуться. Но небо светлело с каждой минутой.
Наконец тогда, когда Мэл уже была готова свалиться с ног, она увидела вдалеке дом. Это было жилище фермера, построенное из серого камня. Возле дома был сарай, из трубы поднимался слабый серый дымок. До него было еще далеко, и придется сражаться еще с двумя оградами.
Последние два поля казались бесконечными. Камелия шла по ним, уже не думая о том, что Эдвард может вернуться. Она скользила по грязи, разбивала ноги о камни, ветер безжалостно обдувал ее. Она громко плакала, болела каждая клеточка ее тела.
Когда ей осталось пройти последние тридцать метров, залаяла собака. Это была овчарка, при виде Мэл она замерла.
— Молодец, — сказала Камелия слабо, наклоняясь и похлопывая ее по голове. — Залай, пожалуйста, позови на помощь.
Собака, похоже, решила, что с ней играют. Она легла перед Мэл, завиляла хвостом и высунула язык, словно насмехаясь над ней.
— Я знаю, что выгляжу смешно, — прошептала Камелия. — Просто будь хорошим охранником и позови на помощь!
— Ким! — крикнул кто-то из дома. — Ким! Ко мне!
— Давай, приведи его сюда. — Мэл упала на колени, а собака посмотрела на хозяина. Только когда Камелия, шатаясь, поднялась на ноги, собака залаяла и запрыгала вокруг нее, приседая на задние лапы, как будто загоняя овцу.
— Почему ты так шумишь? — Голос мужчины раздался ближе.
— Помогите! — крикнула Мэл, но это скорее было похоже на писк. — Помогите!
Ни один человек не казался ей таким красивым, как большой мужчина, который шел ей навстречу. Он был огромным, широкоплечим, на нем была красная клетчатая рубашка и вельветовые брюки, заправленные в резиновые сапоги. Волосы на голове были взъерошены, как будто он только что встал с кровати.
— О Боже! — воскликнул он, пробегая последние несколько метров.
— Помогите мне, — вымолвила Камелия. — Меня хотят убить.
Глава двадцать четвертая
В понедельник, в семь утра, Конрад заглянул в комнату Камелии.
Вместо спящей Мэл он увидел, что кровать осталась нетронутой. Джинсы и футболка лежали там же, где и вчера. Она не пришла домой.
— Только не еще одна тайна! — воскликнул он. У него болела голова, а во рту было как в сточной канаве, после той бутылки виски, которую он выпил вчера вечером. У него не было сил приготовить завтрак, и он надеялся, что Мэл сходит вместо него за хлебом и овощами.
Вчера, в шесть часов вечера, он был на Брайтоне возле бистро «Фор Сизонз», но заведение открывалось только в семь. Несколько минут он стоял под дождем и барабанил в дверь. Ему открыла девушка с мрачным лицом и сказала, что она работает в кухне, а мистер Майкл Данвуди никогда не приходит раньше семи. К тому же он ничего не говорил ей насчет встречи с кем-то.
Поблизости работал только «Вимпи Бар». Просидев там час и выпив три чашки кофе, Конрад приуныл. Он вернулся в «Фор Сизонз» как раз в то время, когда коренастый пятидесятилетний мужчина вышел из нового «Мерседеса» и открывал дверь ключом.
Тогда ему сразу надо было догадаться, что дело пахнет жареным, особенно когда Данвуди совершенно не изменился в лице, увидев его. Вместо того чтобы удостовериться, что он говорит с тем самым человеком о том самом ресторане, Конрад принялся расспрашивать Майкла о том, почему он отказался от сделки. Через десять минут он уже оказался на улице, краснея от стыда. Данвуди был не слишком благоразумным человеком, после слов «финансовые затруднения» он, грубо выражаясь и поливая грязью Конрада, заявил, что его бистро — самое прибыльное и известное заведение на всем южном побережье и что он никому его не продаст.
