Его дом имел размеры десять на пятнадцать футов, свет вливался в него через несколько больших окон. Джонни Ливингстон сделал по просьбе Ричарда стол и два стула. Крышу пришлось крыть льняным волокном, но к концу года Кинг пообещал своему лучшему работнику дранки. Дощатый пол покоился на прочных лагах из круглых сосновых бревен; поскольку в почве древесина быстро сгнивала, такой фундамент позволял Ричарду своевременно заменять подгнившие бревна, не разбирая дом. Снаружи стены были обшиты тонкими сосновыми досками, излюбленным материалом коменданта. Линии древесины образовывали причудливый рисунок, напоминавший Ричарду солнечные зайчики на спокойной воде. Ричард считал, что подобный рисунок образовался на древесине под воздействием постоянных ветров: он не знал деревьев, способных вырастать абсолютно прямыми, несмотря на натиск ветра, и все-таки норфолкские сосны поражали прямизной, даже те, что росли на вершинах утесов. Во время ужасающего урагана все молодые деревья на острове согнулись до земли или лишились верхушек, но уже через два месяца распрямились и покрылись новыми молодыми побегами.
Население острова достигло ста душ, после прибытия новой партии каторжников кражи участились, но воры неизменно обходили дом Моргана стороной. Всякий, кто видел, как он поднимает четырнадцатифутовую пилу на высоту трех футов, как играют под бронзовой кожей мышцы на его обнаженной груди и спине, приходил к выводу, что с этим человеком шутки плохи. Кроме того, все уже знали, что Ричард предпочитает уединение. Колонистам подобные одиночки внушали суеверный страх: должно быть, они не в своем уме, если стараются оставаться наедине с собой, не желают видеть свое отражение в чужих глазах, слышать похвалы и просто вести неспешные беседы. Такое отношение абсолютно устраивало Ричарда. Если люди считают его странным и опасным – тем лучше. Его же, напротив, удивляло, почему остальные не стремятся к одиночеству даже после того, как были вынуждены подолгу существовать в шумной компании. Одиночество казалось ему не только блаженством, но и исцеляющим средством.
Зачинщики январского заговора той же зимой отправили Джона Брайанта в последний путь. Фрэнсис, Пикетт, Уотсон, Пек и остальные каторжники с «Золотой рощи» рубили дерево на горе Георга, а Брайант – неизвестно как и почему – очутился на пути падающей сосны. Ему размозжило голову, он умер через два часа и был похоронен в тот же день. Обезумев от горя, его вдова бродила по Сидней-Тауну, издавая нечленораздельные стоны, словно скорбящая ирландка, не понимающая ни слова по-английски.
– Все потрясены, – сообщил Стивен, зайдя к Ричарду после похорон.
– Это не могло не случиться, – коротко ответил Ричард.
– Бедная, несчастная женщина! Здесь нет даже священника, чтобы отпеть его…
– Богу все равно.
– Да, ему все равно! – яростно выпалил Стивен. Он вошел в дом, не пригибаясь под притолокой, и сразу заметил идеальную чистоту, обшитые досками стены и потолок, а также то, что Ричард мало-помалу полировал их. – О Господи, – продолжал он, устало опускаясь на стул, – сегодня один из редких дней в моей жизни, когда мне не повредит стакан рома. Я чувствую себя так, словно это я виновен в смерти Брайанта.
– Это не могло не случиться, – повторил Ричард.
Мактавиш, по виду которого отчетливо угадывалось, что его отцом был скотчтерьер, прыгнул на руки к Ричарду, не путаясь под ногами и не скуля, как обычно делают молодые псы. Ричард вышколил его, подумал Стивен, даже в этом Ричард проявил свою обычную предусмотрительность. Как он ухитряется выглядеть точь-в-точь так, как при первой встрече? Почему все остальные стареют и ожесточаются, а он не меняется ни на йоту? Он просто становится все более сдержанным.
– Если ты раздобудешь мне несколько крепких саженцев сахарного тростника, – заговорил Ричард, поглаживая пса по спине, – через два года у тебя будет море рома.
– Что?
– А еще мне понадобятся два медных бака, несколько листов меди, медные трубы и несколько разрезанных пополам бочонков, – продолжал Ричард с улыбкой. – Я знаю тонкости процесса перегонки, мистер Донован. Вот еще один из моих скрытых талантов.
– Боже, Ричард, да ты поистине мечта нашего коменданта! Ради Бога, скажи, назовешь ли ты меня когда-нибудь просто Стивеном? Я так устал от этой односторонней дружбы! Прошло уже много лет, тебе давно пора сдаться, хоть ты и каторжник. Ненавижу твое бристольское благоразумие!
– Прости, Стивен, – блеснув глазами, отозвался Ричард.
– Наконец-то! – До беспамятства обрадованный своим именем, прозвучавшим из уст Ричарда, Стивен заулыбался, но тут же спрятал улыбку. – Пехотинцы недовольны, им уже давно не выдавали полной порции рома, и лейтенант Кресуэлл не знает, как быть. Впрочем, он ничего и не предпринимает. А Кингу все равно, пока не кончился его обожаемый портвейн. Кресуэлл же предпочитает ром. И в Порт-Джексоне рома почти не осталось. Ручаюсь, его превосходительство разрешит основать на острове Норфолк винокуренный завод. Производить ром здесь будет гораздо дешевле, чем привозить его на грузовых судах, а даже самым идеалистично настроенным офицерам ром так же необходим, как хлеб и солонина.
– Значит, ничто не помешает мне начать выращивать сахарный тростник. Здешняя почва пригодна для этого, тростник вряд ли станут грызть гусеницы. Несмотря на множество насекомых, этим летом мы соберем отменный урожай пшеницы и кукурузы – в этом я не сомневаюсь.
– И я тоже надеюсь, что нам повезет. Гарри Болл с «Запаса» говорит, что скоро сюда привезут новую партию каторжников. В Порт-Джексоне нет прожорливых гусениц, но положение там осложнилось. – Стивен передернулся. – Даже во время урагана я не испугался так, как в тот момент, когда увидел, что вся долина покрыта шевелящейся массой гусениц! Не миллион, а миллион миллионов, целое войско, в сравнение с которым не идут даже орды Аттилы. Возможно, все дело в моем ирландском происхождении, но клянусь: я подумал, что это козни дьявола. Брр! – Снова передернувшись, он сменил тему: – Скажи, Ричард, кто решил отомстить лейтенанту? Одна его овца мертва, вторая искалечена.
Ричард вглядывался в лицо Стивена с нежностью, граничащей с любовью. Он не мог дать определения этому чувству и называл его любовью, несмотря на то что ему недоставало телесной близости. Такую же любовь он испытывал к Уильяму Генри, маленькой Мэри, к Пег. Ко всем, о ком он старался не думать долгие годы.
А теперь их имена всплыли у него в голове так же отчетливо и неумолимо, как ручей пробивался сквозь камни, стали далекими, как звезды, и вместе с тем близкими, как Мактавиш на коленях. А все потому, что он назвал Стивена по имени. И теперь за этим именем наперегонки бросились другие имена, пробуждая давние воспоминания и уверяя, что они не стерлись, не потускнели, не улетучились. «Уильям Генри, малышка Мэри, Пег… Они ушли навсегда и вместе с тем никуда не делись. Я – сосуд, наполненный их светом; где-нибудь и когда-нибудь я вновь познаю такую же любовь. Но не в загробной жизни, а здесь, на острове Норфолк. Я вновь пробуждаюсь. Я оживаю, становлюсь совсем живым. В изгнании я не утратил своей драгоценной сущности. Я не допущу, чтобы ее уничтожили только для того, чтобы досадить мне. Пег, маленькая Мэри, Уильям Генри. Они здесь. Они ждут, когда я позову их. И они будут со мной».
