– Только скажи, чтобы слушалась хезнедар-уста, не то она устроит переделки в гареме, вернешься и не узнаешь.
Михримах пришла от поручения в восторг, ей ничуть не хотелось отправляться куда-то с матерью и отцом, тем более братья оставались дома. А вот приглядывать за бабушкой и гаремом… Наблюдая, как буквально раздувается от важности девятилетняя Михримах, Роксолана тихонько посмеивалась.
– Михримах, но все это время ни ты, ни братья не должны бросать занятия. Пожалуйста, не забудь об уроках с Марией, чтобы не оказалось, что братья были заняты с Бирги Атауллой Эфенди делом, а ты просто болтала с наложницами.
– Конечно, нет!
Вот теперь можно не сомневаться, что и Мария будет занята по горло.
– Мама, а можно мне учиться играть на скрипке, как тетя Хатидже?
Едва ли Роксолане могло понравиться такое стремление, поскольку скрипка у нее неразделима с образом Ибрагима-паши, но мать решила разрешить:
– Если Хатидже-султан согласится учить тебя.
– Но разве играть умеет только тетя Хатидже?
– А кто еще?
– У кальфы Мириам есть рабыня-белошвейка, она умеет.
– Только под присмотром Марии!
Сулейман смеялся:
– Детей пристроили к делу, можно и на Карла отправляться.
Карлом он звал императора только за закрытыми дверьми, прилюдно старался не упоминать никак, а его брата Фердинанда демонстративно звал королем Австрии.
– Не сомневаюсь, что вы разобьете его, как венгров под Мохачем. И мы возьмем Вену.
Сулейман чуть приподнял бровь:
– Уж не надеешься ли ты следовать со мной до Вены? Нет, Хуррем, только до Эдирне, не дальше.
Противиться бесполезно, Роксолана прикусила язычок.
И вот они уже ехали на север.
Дорога до Эдирне наезжена и укатана хорошо, это имперский путь, здесь султаны ездили довольно часто. Но в дорожной повозке, да еще с больным ребенком, все равно тяжело. Как ни старались не трясти, без этого не обходилось, и несчастному малышу становилось все хуже. Роксолана нашла способ борьбы с дорожной тряской – давала Джихангиру грудь и держала все время на весу. Мальчик успокаивался, зато руки у матери к вечеру просто отваливались от напряжения.
Роксолана понимала, насколько прав Сулейман: ехать с Джихангиром дальше означало погубить малыша.
В Эдирне остановились на неделю. Закончилось лето, все цвело и благоухало, природа не признавала никаких походов, ей все равно, каждый лист, каждый цветок тянулся к свету, старался успеть прожить свою такую короткую жизнь, пчелы спешили собрать дань с ярких цветов, птицы и звери – вывести потомство. Только люди, вооруженные до зубов и злые, отправились далеко от своих домов и полей, чтобы не давать новую жизнь, а убивать.
Роксолана плакала, она никогда раньше не сопровождала Сулеймана, не слышала бряцанья такого количества оружия, ржания стольких лошадей, грубого смеха воинственно настроенных людей. Женщина вдруг осознала, что вовсе не развлекаться отправлялся в походы ее любимый человек. Даже если он лично не бросится наперерез врагу с саблей в руках, то среди такого количества вооруженных людей конь может понести, вздыбиться, чего-то испугавшись… А это всегда беда…
Сулейман долго не мог взять в толк, о какой опасности ведет речь Хуррем:
– Что тебя так пугает? Правители государств крайне редко погибают в битвах, если только лично не лезут в болота, как король Венгрии. Обещаю не лезть.
– Но во время осады из-за крепостных стен Вены тоже будут стрелять из пушек.
– Я не стою там, где могут падать пушечные ядра. Поверь, на охоте куда опасней.
Роксолана всхлипнула:
– Теперь я буду бояться каждый раз, как вы поедете на охоту.
Сулейман смеялся от души:
– Я не муфтий, чтобы сиднем сидеть в мечети, я султан и с детства приучен к седлу и оружию. Пора приучать и сыновей.
– Нет!
– Что «нет», Хуррем?
Она постаралась, чтобы ответ прозвучал как можно мягче:
– Для походов достаточно Мустафы.
Сулейман прищурил глаза в задумчивости:
– Нет, Мехмеда пора брать с собой и на охоту, и в походы. – Усмехнулся в ответ на умоляющее выражение лица Роксоланы. – Султан должен быть уважаем в войске, иначе долго не сможет править. Думаешь, валиде не боялась отпускать меня на охоту или далеко от дома? Это участь всех шехзаде и их матерей. Всех достойных юношей и тех женщин, что дали им жизнь.
Что она могла ответить? Только сокрушенно вздохнула. Как-то слишком быстро пришло время, когда крошка Мехмед превратился в пусть пока тоненького и застенчивого, но подростка. У него длинные, как у отца, руки и ноги, зеленые материнские глаза над орлиным отцовским носом. Мехмед быстр умом, у шехзаде хорошая память, прекрасные манеры (и откуда взялось?), приятный голос, который еще по-мальчишечьи неустойчив, хорошая осанка, много достоинств, которые обещают успехи в будущем, хотя он не так красив, как темноглазый, яркий Мустафа, и не так любим янычарами, которые когда-то отдали свои сердца старшему сыну султана.
Но янычары еще не все войско, к тому же за время отсутствия они стали забывать старшего шехзаде, соглашаясь, что второй сын тоже хорош. Вот если б только не был сыном этой колдуньи…
А «эта колдунья», воочию наблюдая за походной жизнью, впервые серьезно задумалась над судьбой старшего сына. Уже видно, что Сулейман выделяет умного, способного Мехмеда, но ведь первый наследник Мустафа, он уже взрослый, случись что с отцом, станет султаном и… Этого «и» она боялась, как огня. Закон Фатиха никто не отменял.
Единственная защита – Сулейман, но совсем скоро он отправится дальше, оставив их с Джихангиром в Эдирне, а дома в Стамбуле еще четверо без нее беззащитных. И только Михримах может надеяться остаться в живых, если к власти придет Мустафа.
Вопреки своей воле Роксолана ненавидела не сделавшего ей ничего плохого Мустафу. Ненавидела просто потому, что он не ее сын, что он угроза жизни ее детей. Если раньше это была просто ревнивая нелюбовь из-за первородства шехзаде Мустафы, то теперь она стремительно перерастала в ненависть, и бороться со страшным чувством не получалось.
– Повелитель, можно я вызову из Стамбула детей и мы подождем вас здесь?
Сулейман смотрел на нее настороженно:
– Чего ты так боишься?
– Судьбы.
– Ее бояться бесполезно. Что должно случиться, произойдет все равно. Живи, как живешь, старайся сделать как можно больше полезного, выполни свое предназначение, и судьба тебя не обидит.
Последняя ночь перед разлукой, стоило ли говорить о предназначении, вообще о чем-либо, кроме любви, кроме того, о чем с раннего утра до позднего вечера щебетали птицы, пело все вокруг?
Роксолана выбросила из головы все, кроме своего чувства к Сулейману, отдалась во власть его губ, его рук, его сильного тела. Запомнить так крепко, чтобы и на расстоянии чувствовать его руки, помнить не просто голос, а шепот, дыхание, даже когда он дышит во сне… Растаять, раствориться в нем, слиться, чтобы, и уехав, не смог забыть, освободиться…
