Читаем без скачивания Петля - Ник Гоуинг

Таня прижимала стакан с кофе к пышной груди так же, как Сашу, когда та была ребенком.

— Прежде всегда заботились о том, чтобы элита получала самое лучшее. Теперь Саша пишет, что один из ее соседей — пожилой известный ученый-ядерщик — вынужден подметать улицы ради дополнительного заработка к своей пенсии. Ликвидировали министерства, а вместо них ничего не создали. Никто не занимается снабжением, не отвечает за социальные проблемы. Саша и ее друзья могут расщепить атом, но не могут найти продуктов, чтобы поддерживать собственную жизнь. А теперь еще хуже. Несколько дней назад военные части, охраняющие реактор, и приписанный к ним стройбат восстали, подожгли казармы, начали бесчинствовать в городе, громили полупустые магазины, потому что жили в отвратительных условиях и у них нечего было есть. Ужасно, Виктор Петрович… ужасно. Как тут не вспомнить о прежних днях, когда был порядок и дисциплина, не вспомнить Брежнева и Черненко, при которых мы чувствовали заботу и жили нормально.

Таня умолкла, расстроенная, не находя других слов. Марченко и без нее знал о Челябинске-70, но не хотел беспокоить жену. Он читал секретные донесения от местного отдела КГБ с предупреждением о возможных беспорядках. Знал, что на протяжении жизни целых поколений от горожан утаивали правду об уровне радиации. Но генерал был вполне лояльным работником КГБ, который всегда понимал, где проходит граница между личными интересами и профессиональным долгом. Поэтому письмо Саши так обеспокоило его. Оно пробивало брешь в системе безопасности, и уж кто-кто, а его дочь должна была это соображать.

В сгустившихся сумерках генерал заметил, как Таня вытерла слезу.

— Саша пишет, — продолжала она, — что люди раньше уважали ее. Но она спрашивает: чего стоят теперь наши ядерщики? У них пустые желудки, а температура снаружи тридцать пять и снег идет. Саша пишет, что на свою зарплату она может купить два килограмма сосисок, банку сметаны, мороженой рыбы, маргарина и все. Она могла бы зарабатывать в четыре или пять раз больше, если бы продавала на улицах порнографию… Виктор Петрович, это ужасно. Это трагедия. Неужели к этому нас привела ленинская великая социалистическая революция?

Марченко смотрел ей в лицо.

— Ты должна понимать, моя дорогая. Все это ушло в прошлое: социализм, ленинизм, большевизм. Мы с тобой были хорошими коммунистами. Такими, пожалуй, и остались. Но я втолковываю тебе уже несколько месяцев, что за стенами нашего поселка мир изменился. Сейчас мы должны идти своим путем и принимать на себя весь риск нашей деятельности. Нет уже партии, которая могла бы нас защитить. Десятилетиями мы жили в соответствии с идеологией. Подчинялись ей. Это была единственная возможность выбраться наверх и приобрести такую дачу, как эта. Но теперь…

Мысли Марченко куда-то уплыли. Он держал стакан и смотрел на полыхающие угольки. Затем сделал большой глоток коньяка в надежде заглушить чувство тревоги. Донесения агентов КГБ и телеграммы со всех концов России, лежавшие у него на столе, обрисовывали безрадостную картину. В них говорилось об угрозе восстаний, военных бунтов в масштабах непостижимых.

— Но с самой Сашей все в порядке? — спросил он Таню, спохватившись.

— Да, так же и с нашей внучкой.

Марченко понимал, что, как и любая русская мать, Таня просто раскудахталась вокруг дочки. Из-за этого зимнего одиночества в Архангельском она, должно быть, много раз читала и перечитывала письмо Саши.

— Я думала, Виктор Петрович. Мы должны…

Резкое дребезжание телефонного звонка прервало Таню. Это мог быть только Зорин. Таня поднялась было, но Марченко, как инспектор уличного движения, поднял руку и покачал головой. Жена застыла в неловкой позе, аппарат продолжал трезвонить. Помедлив, она снова села в украинское кресло-качалку с высокой спинкой и уставилась на дотлевающие угли.

Звонки не прекращались, но оба не двигались. Марченко глянул из бокового окна на перины снега, сверкавшего в свете полной луны. Он увидел лисицу, перебегавшую поляну в поисках добычи. Затем услышал веселый лай щенков где-то в темном бору Архангельского.

— Поляков принадлежит мне, а не Зорину, — пробормотал Марченко, допив остатки коньяка.

Телефон наконец замолчал.

Генерала охватил страх. Этот пароксизм опасности появился только сейчас из-за того, что мог обнаружить Зорин. Марченко всегда был уверен: секреты Архангельского — это его и только его секреты. Но теперь из-за постоянных попыток опорочить Виктора Петровича действия Зорина вызвали первые тревожные сомнения.

Глава 10

За ночь телефон звонил раз шесть или семь. Марченко не брал трубку, решив, что если Зорин поведет себя вызывающе, он сошлется на обычные технические неполадки сельской связи, особенно частые зимой. Утром он сообразил: чушь собачья, при чем тут село и зима, связь-то была не просто столичная, а и специальная. Опять сделалось страшно.

Но понял он и то, что и Зорин запаниковал. Прочность позиции заместителя Председателя и его надменное поведение определялось в значительной мере теми, кто находился выше него, подобно прежнему Председателю КГБ Владимиру Крючкову. Теперь почти все эти закадычные друзья и покровители либо уволены в отставку, либо находятся в тюрьме после августовского путча против Горбачева. Пройдя положенные проверки, Зорин чувствовал себя во все нарастающей изоляции и ощущал шаткость своего положения.

Несмотря на то, что его прямой телефон к Марченко с утра стал трезвонить, генерал продолжал игнорировать эти сигналы. Его помощник и секретарь получили инструкцию: если позвонят по городскому, говорить, что его еще нет на месте.

Единственной картой Марченко являлся Поляков, и Виктор Петрович думал, как наилучшим образом разыграть ее. Он пролистал потрепанные страницы своей записной книжки и приготовился набрать номер квартиры Олега. Но, подняв трубку, спохватился. КГБ, конечно, разваливался, но Зорин мог предусмотрительно подключить аппарат Марченко к прослушке. Он положил трубку и надел тяжелое пальто.

Дорога по лабиринтам коридоров, семь этажей на лифте и затем мимо охраны на Лубянскую площадь заняла три минуты. Дальше по подземному переходу и по Пушечной, мимо очередей на троллейбус, к уличному телефону напротив закусочной на углу Рождественки — еще шесть минут.

Он с трудом нашел в карманах завалящую пятнадцатикопеечную монету и сунул в автомат. Набрал номер, но инстинктивно, на всякий случай, продолжал шарить глазами по лицам прохожих и лоточников. Рядом с будкой инвалид, очевидно, ветеран афганской войны, проковылял на костылях и разложил на ящике из-под пивных бутылок явно контрабандные кассеты. «Всегда земляничные поля» — неслось из проигрывателя в то время, как генерал, поеживаясь от холода, ждал ответа.

— Да, — откликнулся наконец Поляков недовольно, будто его пробудили от крепкого сна.

— Олег Иванович, алле! Это Виктор Петрович… Да я это, Марченко, — генерал стал говорить громче, чтобы перешибить шум уличного движения и музыку.

Поляков обратил внимание, что Марченко говорит вполне буднично и не употребляет своего звания.

— Как чувствуешь себя, Олег? Я слышал, ты удрал из больницы. Ах ты старый негодяй! Но тебе лучше знать, что делать. Рад, что ты пошел на поправку.

Марченко твердо решил уговорить Полякова. Голос генерала был тверд, но с оттенком сочувствия. Все равно, каким способом привлечь Олега на свою сторону, но добиться этого необходимо.

Реакция полковника была осторожной, безразличной, формальной. После их беседы в больнице у Полякова возникло сильное подозрение насчет мотивов, которыми руководствовался его друг.

— Откровенно говоря… Виктор Петрович, нужно извлекать лучшее из того, что мы имеем. Невтерпеж переносить больничный запах и поведение мегер нянечек.

— Теперь, когда тебе легче, мы должны встретиться, — уговаривал генерал. — Ты герой. Ты заслужил мое восхищение. Мы поговорим о прежних временах. Ты знаешь, что я имею в виду: отдохнем, забудем все плохое и выпьем водочки. Так, как когда-то на стрельбах в симферопольской школе, а после — в Кабуле. Я хочу, чтобы ты знал, как я благодарен тебе — не как… ну, словом, понимаешь, кто… а как твой добрый друг Виктор.

— Мне надо подумать, добрый мой друг. Для меня сейчас это слишком сложно. Надо подумать…

Полякова била дрожь. Его возмущала вынужденная изоляция. Запас адреналина, который у него появился в результате операции с Раджабовым, уже давно исчерпался. Олег Иванович был слишком напуган Наташиными подходами, но сейчас захотелось, чтобы в нем нуждались. Чтобы генералу Марченко он был нужен, чтобы Центру, чтобы Трофименко и всем другим. Он уступил.

— Я не в лучшем для передвижений состоянии, Виктор Петрович. Что вы предлагаете и где?

— Встретимся там, где весело и свободно. Где сможем отдохнуть в нашем давнем стиле — надраться как следует и не стесняться дружбы. А тебе нужно что-то сделать дополнительно и для излечения своих ран… Я полагаю, для всего этого хороши Сандуны — там тепло и мы вспомним старину. Тебе могут сделать массаж. Для твоего покореженного тела это полезно. Так что давай встретимся там в четыре, Олег Иванович.