— Конечно, — сказали въ одинъ голосъ Дильберъ и слуга гробовщика. — Конечно!
— Ну, и отлично, — воскликнула женщина. — Довольно объ этомъ. Кому станетъ хуже отъ того, что мы кое-что взяли? Не мертвецу же!
— Разумѣется, — сказала Дильберъ, смѣясь.
— Если этотъ скаредъ хотѣлъ сохранить всф эти вещички послѣ смерти, — продолжала женщина, — то почему при жизни онъ никому не дѣлалъ добра: вѣдь если бы онъ былъ подобрѣе, навѣрное нашелся бы кто-нибудь, кто приглядѣлъ-бы за нимъ при кончинѣ, не оставилъ бы его одинокимъ при послѣднемъ издыханіи.
— Нѣтъ словъ справедливѣе этихъ! — сказала Дильберъ. — Вотъ и наказаніе ему.
— Было бы даже лучше, если бы оно было потяжелѣе! — отвѣтила женщина. — Оно и было бы таковымъ, повѣрьте мнѣ, еслибы только я могла забрать еще что-нибудь. Развяжите узелъ, старикъ Джо и назначьте цѣну за вещи. Говорите на чистоту. Я не боюсь того, что вы развяжете мой узелъ первымъ, а они увидятъ содержимое его. Кажется, мы довольно хорошо знаемъ занятья другъ, друга, еще и довстрѣчи здѣсь. Въ этомъ нѣтъ грѣха. Развязывайте узелъ, Джо.
Но деликатность ея сотоварищей не позволила этого, и человѣкъ въ черной полинявшей парѣ отважился первымъ показать награблвивую добычу: ея было немного. Одна или двѣ печати, серебряный карандашъ, пара запонокъ и дешевенькая булавка для галстука — вотъ и все! Старикъ Джо разсматривалъ и оцѣнивалъ каждую вещь въ отдѣльности, мѣломъ записывая на стѣнѣ сумму, которую разсчитывалъ дать за каждую вещь.
Кончивъ дѣло, онъ, подвелъ итогъ.
— Вотъ! — сказалъ Джо. — Я не прибавлю и шести пенсовъ, даже если бъ меня живьемъ сварили въ кипяткѣ. Теперь чья очередь?
Слѣдующей была мистрисъ Дильберъ. У нея было нѣсколько простынь, полотенецъ, немного носильнаго платая, одна или двѣ старомодныхъ чайныхъ серебряныхъ ложки, сахарные щипцы и нѣсколько сапогъ.
Ея счетъ записывался на стѣнѣ тѣмъ же порядкомъ.
— Женщинамъ я даю всегда очень дорого, Это моя слабость, и она въ конецъ разоритъ меня, — сказалъ старикъ Джо. — Вотъ вашъ счеть. Если вы будете настаивать на прибавкѣ даже въ одинъ пенни, я раскаюсь въ своей щедрости и вычту полкроны.
— А теперь развяжите мой узелъ, Джо, — сказала первая женщина.
Чтобы развязать его, Джо для большаго удобства опустился на колѣни и, развязавь множество узловъ, вытащилъ большой тяжелый свертокъ какой-то темной матеріи.
— Что это? — спросилъ Джо. — Постельныя занавѣски?
— Да, — отвѣтила женщина со смѣхомъ, наялюѵ щнась, — Постельныя, занавѣски?
— Беужели ты хочешь сказать, что ты снялп ихъ вмѣстѣ съ кольцами, когда онъ еще лежалъ на кровати? — спросилъ Джо.
— Разумѣется, — отвѣтила женщина. — А почему бы мнѣ и не снять ихъ?
— Тебѣ на роду написано быть богатой, — сказалъ Джо, — и ты, навѣрное, добьешься этого.
— Разъ представляется случай что-нибудь взять, да еще у такого человѣка, я стѣсняться не стану! — возразила женщина хладнокровно. — Не капните масломъ на одѣяло.
— Развѣ это его одѣяло? — спросилъ Джо.
— А чье же еще, вы думаете? — отвѣтила женщина. — Небось, не простудится и безъ одѣяла.
— Надѣюсь, онъ умеръ не отъ какой-либо заразной болѣзни? — спросилъ старикъ Джо, оставляя работу и смотря на нее.
— Но безпокойтесь, — возразила женщина. — Не такое ужъ удовольствіе доставляло мнѣ его общество, не стала бы я изъ-за этаго хлама долго возиться съ нимъ, если бы онъ дѣйствителыго умеръ отъ такой болѣзни. Разглядывайте сколько угодно, не найдете ни одной дыры, ни одного потертаго мѣста. Это — самая лучшая и самая тонкая изъ всѣхъ его рубашекъ. Не будь меня, она такъ бы и пропала зря!!
— Что вы этимъ хотите сказать? Почему пропала бы? — спросилъ старикъ Джо.
— Навѣрное, ее надѣли бы на него и похоронили бы въ ней, — отаѣчала женщина со смѣхомъ. — Да и нашелся было такой дуракъ, который сдѣлалъ это, но я снова сняла ее. Если и коленкоръ не хорошъ для этой цѣли, то на что же послѣ этого онъ годенъ! Коленкоръ очень идетъ къ покойнику, и, авось, онъ не станетъ хуже въ коленкорѣ, чѣмъ въ этой рубашкѣ.
Скруджъ съ ужасомъ слушалъ этотъ разговоръ. Когда всѣ грабители собрались вокругъ своей добычи при тускломъ свѣтѣ лампочки старика, онъ съ омерзеніемъ и отвращенімъ смотрѣлъ на нихъ, онъ не чувствовалъ бы себя лучше, даже если бы сами демоны торговали его трупомъ.
— Ха, ха! — смѣялась та же женщина, когда старый Джо выложилъ фланелевый мѣшокъ съ деньгами и сталъ считать, сколько приходятся каждому. — Вотъ и развязка! Всю жизнь онъ скряжничалъ, словно для того, чтобы послѣ своей смерти дать намъ поживиться. Ха, ха, ха!
— Духъ, — сказалъ Скруджъ, дрожа всѣмъ тѣломъ. — Я вижу, вижу. Участь того несчастнаго можетъ быть и моей. Мнѣ не избѣжать ея! Но, Боже милосердный! Что это?
Онъ отшатнулся въ ужасѣ, ибо сцена измѣнилась, и онъ очутился возлѣ голой, незанавѣшенной постели, на которой, подъ изорваннымъ одѣяломъ, лежало что-то говорившее своимъ молчаніемъ больше, чѣмъ словами.
Комната была настолько темна, что ее почти, невозможно было разсмотрѣть, хотя Скруджъ, повинуясь какому-то тайному влеченію, внимательно разглядывалъ окружающее, стараясь опредѣлить, что это за комната. Блѣдный свѣтъ, проникавшій снаружи, падалъ прямо на кровать, на которой лежалъ забытый, ограбленный, безиризорный и неоплаканный трупъ.
Скруджъ смотрѣлъ на духа. Его неподвижная рука указывала на голову. Покровъ былъ накинутъ такъ небрежно, что достаточно было легкаго прикосновенія, чтобы онъ спалъ съ лица, Скруджъ подумалъ о томъ, какъ легко это сдѣлать, томился желаніемъ сдѣлать это, но не имѣлъ силы откинуть пркрывала, равно какъ и удалить призракъ, стоявшій рядомъ съ нимъ.
О, смерть, суровая, ледяная, ужасная, воздвигни здѣсь свой алтарь и облеки его такимъ ужасомъ, какимъ только можешь, ибо здѣсь твое царство! Но по твоей волѣ не спадетъ и единый волосъ съ головы человѣка, заслужившаго любовь и почетъ. Ты не въ силахъ, ради страшныхъ цѣлей своихъ, внушить отвращеніе къ чертамъ лица его, хотя рука его тяжела и падаетъ когда ее оставляютъ, хотя прекратилось біеніе сердца его и замеръ пульсъ; эта рука была вѣрна, честна, открыта; это сердце было правдиво, тепло и нѣжно, этотъ пульсъ бился по-человѣчески. Рази, убивай! Ты увидишь, какъ изъ ранъ прольется кровь его добрыхъ дѣлъ и возрастить въ мірѣ жизнь вѣчную!
Никто не сказалъ Скруджу этихъ словъ, но имъ слышалъ ихъ, когда смотрѣлъ на кровать. Онъ думалъ о томъ, каковы были бы первыя мысли этого человѣка, если бы онъ всталъ теперь. Алчность, страсть къ наживѣ, притѣсненіе ближняго? Поистинѣ, къ великолѣпному концу они привели ero.
Онъ лежалъ въ темномъ, пустомъ домѣ, всѣми покинутый, не было ни одного мужчины, ни одной женщины, ни одного ребенка, которые сказали бы: онъ былъ добръ къ намъ, и мы заплатимъ ему тѣмъ же. Кошеа царапалась въ дверь, а подъ каменнымъ поломъ, подъ каминомъ что-то грызли крысы. Почему онѣ старались проникнуть въ комнату покойника, почему онѣ были такъ неугомонны и безпокойны, — объ этомъ Скруджъ боялся и думать.
— Духъ, — сказалъ онъ, — здѣсь страшио. — Повѣрь, оставивъ это мѣсто, я не забуду твоего урока. Уйдемъ отсюда!
Но духъ указалъ на голову трупа.
— Понимаю тебя и сдѣлалъ бы это, — сказалъ Скруджъ, — но не могу. Не имѣю силы, духъ, не имѣю.
И снова ему показалось, что призракъ смотритъ на него.
— Есть ли хоть одинъ человѣжъ въ городѣ, который сожалѣетъ о кончинѣ этого несчастнаго? — спросилъ Скруджъ, изнемогая. — Покажи мнѣ такого, духъ.
Призракъ раскинулъ передъ нимъ на мгновеніе черную мантію, подобно крылу, и, открывъ ее, показалъ комнату при дневномъ свѣтѣ, комнату, гдѣ была мать съ дѣтьми. Она тревожно ожидала кого-то, расхаживая взадъ и впередъ по комнатѣ и вздрагивая при малѣйшемъ звукѣ, смотря то въ окно, то на часы. Несмотря на всѣ усилія, она не могла приняться за иглу и едва переносила голоса играющихъ дѣтей.
Наконецъ, услышавъ давно ожидаемый стукъ, она поспѣшно подошла къ двери и встрѣтила своаго мужа. Это былъ еще молодой человѣкъ, но лицо его уже носило отпечатокъ утомленія, заботъ и горя. Выраженіе его лица свѣтилось, какою-то радостью, которой онъ, повидимому стыдился, которую онъ старался подавить. Онъ сѣлъ за обѣдъ, подогрѣвавшійся для него, и когда она, послѣ долгаго молчанія, нѣжно спросила, какія новости, онъ, казалось, затруднился, что отвѣтить.
— Хорошія или дурные? — спросила она, желая вывести его изъ этого затрудненія.
— Дурныя, — отвѣтилъ онъ.
— Мы разорены въ конецъ?
— Нѣтъ, еще осталась надежда, Каролина.
— Если онъ смилостивится, — сказала пораженная женщина, — то, конечно, еще не все пропало, если бы случилось такое чудо, осталась бы нѣкоторая надежда.
— Ему уже теперь не до того: онъ умеръ, — сказалъ ея мужъ.
Судя по выраженію лица, Каролиа была кроткимъ, терпѣливымъ существомъ — и все-таки она не могла скрыть своей радости при этомъ извѣстіи. Но въ слѣдующее мгновеніе она. уже раскаялась, подавивъ голосъ сердца.
