очень давно, – перебивает ее шериф.
– Папа, ты не понимаешь… Шон…
– Погоди, малыш, – Шон решает, что, пожалуй, он уже давно терпит. Как-то даже слишком давно. И как-то даже неправильно это, столько сдерживаться. Вредно. Для организма. Окружающих. – Шериф, я вашу дочь люблю. Мое прошлое – это мое прошлое. Я им не горжусь. Но и оправдываться не собираюсь. Сейчас я здесь только потому, что Деб захотела. И я хотел, чтоб ей было хорошо. Поэтому все, что надо сделать, я сделал. На этом закончили. Предъявите мне еще что-то? За драку?
Шериф какое-то время молчит. Потом встает.
– Папа… – предупреждающе говорит Деб, а Шон внимательно отслеживает руки ее отца. Ну, мало ли, кобура близко, достать – нехер делать. Петляй потом отсюда по-заячьи…
– Щенок наглый, – спокойно отвечает шериф, – выскочка деревенская. Не упроси меня дочь, запер бы тебя здесь на полные две недели.
– Папа, ты мне обещал!
– Деб, мы сами решим, – Шон смотрит на шерифа, не собираясь уступать. И прятаться за спиной невесты тоже не собираясь. – Хочешь запереть, шериф, валяй. Твое право.
– Да, мое право. И обязательно бы запер…
– Папа!
– Но, Мартин не собирается писать заявление. И семья МакКорни, в чьей пекарне вы порезвились, тоже. Это их подарок вам на помолвку. И мой.
– Ну спасибо, шериф…
– Рот закрой, щенок. Хрен бы я тебя до дочки допустил, если б не пробил информацию ПОЛНОСТЬЮ.
– Шериф…
– Я не буду ничего говорить. Но я надеюсь, что ты оправдаешь мое доверие. И доверие моей матери. Ты ей почему-то понравился, наглый выскочка.
Шериф протягивает руку.
Первым.
И Шон жмет. Без паузы. Выдыхая и незаметно морщась, потому что лапа у отца Дебби железная.
В принципе, хорошо все прошло.
Позитивно.
И родственники новые ничего так.
Душевные.
Эпилог
– Шон! Ну хватит, Шон, ну хватит уже!!! Ну мы же опоздаем!!!
– Да похер! Подождут!
– Шон!!! Платье, платье… Ох! Шонннннн…
Шон Уокер, косясь на закрытые двери лимузина, закидывает ноги своей невесты на плечи, привычно врезаясь в податливое тело. Ох! Каааайф!!! И чего пищала? Сопротивлялась? Мокрая же совершенно!
– Вот ты коза, чего время тратила?
– Шоннн… Ой, Шоннн… Но платье, ах! Платье же… И фата… Ах!
Деб, уже не соображает ничего. Только стонет все громче и громче в такт грубым быстрым движениям будущего мужа. Ее трясет, тело напряжено. Между ног горячо и томительно. И невозможно правильно! Потому что она хотела этого с того самого момента, как увидела своего жениха в смокинге. И он настолько в нем хорош, настолько эти его рисунки на коже сочетаются с белизной сорочки и чернотой смокинга, что она готова была только от одного его вида кончить. А уж, когда он посмотрел на нее…
Черт! Они должны были в разных лимузинах ехать! Он вообще ее до свадьбы не должен был видеть! И скоро мама ее хватится!
И папа, боже мой! Если папа их застанет!
Но Уокеру, как всегда на все плевать!
Покорно ждать свою невесту у алтаря?
Нет, не слышали!
Надо прокрасться в ее дом, вытащить через заднюю дверь к лимузину, на котором он и приехал, выгнать из-за руля скалящегося Мартина (и какого черта он делает здесь?). Сидящий в салоне Рэй вылетел сам, с матом и хрипом:
– Да бл*, кролики чертовы, дайте хоть выйти!
И без разговоров задрать на невесте белое пышное платье.
Ну вот как его называть после этого?
Дебби цепляется за сиденье, понимая, что прическа испорчена, белье потеряно, подвязка слетела, а платье безнадежно помято, и чувствует себя невозможно хорошо! Потому что ее жених делает для этого самое главное, что может сделать мужчина для женщины – любит ее.
– Деб, не могу, такая ты красивая, красивая, моя, моя, моя… – шепчет Шон, врезаясь все сильнее, раскачивая чертов лимузин, и Дебби кончает с криком и слезами. И ловит новый виток оргазма, когда Шон тоже приходит к финишу.
Потом она какое-то время оглушенно лежит, не шевелясь, переживая произошедшее.
Шон гладит ее по шее, по груди, мягко пощипывает соски, опять шепчет что-то утешающе.
Ему, типа, стыдно. Хотя, на самом деле, нисколько, она уверена в этом. Потому что ей вот вообще не стыдно.
– Шон, вы скоро? Я не хочу, чтоб бабушка Барб мне жопу отстрелила, – стучит в стекло Рэй, и Шон бурчит что-то невразумительное. И матерное.
– Малыш, все, я поехал. – Шон утыкается в грудь Дебби, дышит тяжело, – пи**ц, ты нереальная. Не смог терпеть. Всю ночь мучился.
– Ага, я слышала, – ехидничает Деб, прекрасно зная, что мальчишник Шона встряхнул городок похлеще парада на четвертое июля.
– Так это я по тебе скучал!
– Голубки, на выход! Керри смс прислала. Деб потеряли. Вы как хотите, а я сваливаю.
Рэй опять стучит в стекло, и Шон нехотя выпускает Дебби.
В самом деле, пора.
А то Рэй реально свалит, и даже без лимузина. Он бабушку Барб боится. Очень уж она на него неизгладимое впечатление произвела.
Шон выходит из машины, вытаскивает Деб, краснеющую смущенно и не смотрящую ни на Рэя, у которого, как всегда, абсолютно равнодушное лицо, словно ничего из ряда вон, и трахаться на заднем сиденье лимузина за полчаса до начала церемонии – самое правильное на свете решение, ни на Мартина, который, наоборот, скалится и показывает Шону большой палец.
Она подхватывает юбки и бежит в дом, не оглядываясь.
И чувствуя, как весь предсвадебный мандраж улетел прочь.
Смылся волной оргазмов.
Все же у нее самый правильный жених на свете.
* * *
– Шон! Трусики! У тебя в кармане! – сквозь зубы шепчет Дебби, сгорая от стыда.
Ну надо же, на всю церковь засветил ее нижнее белье, наглец! Ну вот как можно серьезно относиться к этому человеку?
И теперь они стоят, принимают поздравления перед отъездом в свадебное путешествие, а она только сейчас заметила, что ее белые свадебные кружевные трусики торчат, как флаг сдавшегося государства, из кармана жениха. И, судя по понимающим улыбкам родни, она заметила это последняя!!! Позор, несмываемый позор!!!
– Похер! – шепчет Шон в ответ, прижимает ее в себе и нагло кладет руку на попку, – ты – моя жена теперь! Я могу носить твои трусы в кармане, могу щупать тебя за зад и целовать в общественных местах! Для чего я, по-твоему, женился?
Дебби только вздыхает. Он неисправим. И это замечательно.
Шон пожимает руки своим новым двоюродным, троюродным, короче, седьмая вода на киселе, но не для ирландцев, само собой, братьям, целует в щечки тетушек и сестер. И думает, что, пожалуй, ему нравится такое количество внезапно обретенной родни.
И братухе нравится. Очень нравится.
По крайней мере, они с Кер остаются в Кливленд-Хайтсе еще на две недели. Хотя, вполне возможно, что Рэй просто не смог сказать «нет» бабушке Барб.
И теперь вся их новоявленная многочисленная родня, кстати, очень тепло принявшая и Рэя, и Керри, а особенно их малого, Уокера-младшего, будет все две недели передавать их из рук в руки, закармливать, заговаривать, вертеть, короче, как им хочется.
Как они в
