– Да с чего? – все не верил мужик.
– А с того, что у крепкого хозяина и семья большая, и после подати больше.
– Так-то оно так, конечно… – продолжали сомневаться остальные, – только у бояр ныне – одно слово, а завтра – другое…
– Я князь! Я сын Владимира Мономаха и его заветом и словом живу! Сказал, не буду требовать, значит, не буду! Вот вам мое княжье на то слово!
Мужики смотрели на молодого и такого разумного князя, и им очень хотелось верить, но все равно в первый год не многие рискнули воспользоваться помощью Юрия Владимировича. А потом пожалели, потому что действительно на долгие годы для князя главным станут две вещи – заселение своих земель с помощью переселенцам и защита от набегов. Будет еще третье – борьба за Киев, но это Суздалю не нужно вовсе.
В первом и втором Юрий Владимирович преуспел, именно при нем Суздальская земля окрепнет, встанет на ноги, будут основаны многие города, в том числе и Москва на месте владений Степана Кучки.
Хотелось мужикам верить, да не могли вот так сразу…
Но после общего разговора к князю вдруг как-то бочком подошел тот самый рыжий недоверчивый мужик и поинтересовался:
– Откуда ты, княже, имя мое знаешь?
– Какое имя?
– А что меня Фомой кличут?
Гюрги с Шимоновичем рассмеялись от души, пришлось рассказывать сомневающемуся историю его недоверчивого тезки. Вокруг внимательно слушали притихшие селяне, время от времени изумленно качая головами:
– Ишь ты… вот оно как…
Гюрги вдруг обернулся к Шимоновичу:
– Пусть не церквушку им, но хотя бы часовенку, чтобы по праздникам поп приходил да речи разумные вел. А еще лучше, чтобы грамоте учил, Писание читал…
Мужики на такие речи просто ахнули:
– Нам?
– Подумаем о том, – осторожно остановил княжьи мечты наставник, не то наобещает, что придется во исполнение (сам же учил, что надо выполнять то, о чем заикнулся) каменную церковь строить.
Но Гюрги оказался настырным, в первый же приезд в Ростов пристал к епископу Ефрему, точно банный лист: найди, кто служить станет, я на свои куны в деревеньке часовню построю. Епископ хотел сказать, что лучше бы ему те куны дал, сам найдет на что потратить, но возразить не смог, пришлось обещать расплывчато.
Вечером князь мерил шагами свои покои, злясь на неповоротливого епископа.
– В другом месте найду!
– В каком это?
– В Печерскую обитель отпишу, небось скорее откликнутся, чем эти сони…
В Печерский монастырь Шимонович готов был за попом и сам съездить, заодно отцовой могиле поклониться, да и в самой обители помолиться. Но от этой мысли пришлось со вздохом отказаться, Гюрги слишком молод, чтобы одного так надолго оставлять. Князь без слов понял страдания своего наставника, пообещал:
– Ничего, Георгий Шимонович, вот чуть на ноги встанем, поедешь в Киев обязательно. А пока придется все же отписать…
Но ростовский епископ Ефрем оказался человеком дела, быстро и священников нашел для княжьих церквей, и вообще Юрию Владимировичу в вопросах становления епархии был хорошим помощником. Только вот оставался в Ростове, на все приглашения переехать в Суздаль с обещанием отстроить епископский двор уклончиво отвечал, что этого делать не стоит, нельзя противопоставлять Суздаль Ростову.
И все же противопоставление невольно получалось, в Ростове – бояре и епископ, а в Суздале – князь. Пока это противопоставление ничем не грозило и ростовчане принимали его спокойно, хотя нашлись и дальновидные, ворчавшие, что князь поднимает пригород в ущерб городу. Но пригороду Суздалю было еще слишком далеко до города Ростова, бояться особо не следовало.
Часть дани привычно шла князю Владимиру Мономаху в Переяславль через Смоленск, правда, куда меньшая, чем раньше. Мономах прекрасно понимал, что требовать от сына и его наставника поднимать ростовские земли, обирая при том до нитки, не следует. Не был Мономах жаден до кун и дани, потому Гюрги Владимировичу тоже оставалось на что строиться и дружину содержать.
Олена ходила в тяжести легко, словно и не было под сердцем дитя, только в седло больше не садилась. Но вот пришел срок родиться первенцу суздальского князя. С утра еще Елена ходила как ни в чем не бывало, а тут вдруг переменилась в лице и схватилась за низ живота:
– Ой!
К ней тут же подскочили Жданка и Марья:
– Никак началось?!
– Кажется… – прошептала побелевшими губами княгиня.
– Ну и с богом! – обрадовалась Марья.
Из терема, особенно женской его части, прогнали всех, негоже многим знать, что дите рождается. По поверью, чем меньше людей о том ведает, тем роженице легче.
Но, конечно, уже через минуту весь Суздаль знал: началось! Хотя все старательно делали вид, что и не подозревают.
Сам будущий отец мотался по своей части терема как неприкаянный, не имея сил заняться каким-нибудь делом.
Шимонович смеялся над Юрием:
– Да полно тебе! Ходила легко, легко и разродится. Будет у тебя сын…
– Сын?! – подхватил князь, и боярин пожалел о неосторожно оброненном слове, а ну как родится девка, тогда получится, что он Гюрги обманул?
– Ну хоть бы и девка? Она тебе внуков нарожает. И у тебя еще много деток будет, вон вы как споро с Оленушкой сообразили живчика-то завести.
Мучения продолжались недолго, с женской половины примчалась заполошенная девка:
– Родила!
– Кого?!
– А?
– Кого, спрашиваю! – тряхнул ее Шимонович, а Гюрги уже мчался на женскую половину. Вслед ему неслось:
– Сына!
В висках билось: «Сын»! У него сын! Юрий вдруг остановился от этой мысли. Он стал отцом?! Он, Гюрги, совсем недавно еще сам сосунок, стал отцом?!
В спину подтолкнул Шимонович:
– Чего встал? Оторопь взяла от радости? Пойдем. Да не забудь женку поблагодарить за такой подарок.
– Ага…
Юрий взял протянутый ему сверток в руки с легкой опаской, в нем пищало что-то уж очень маленькое для крупных рук князя. Неужели вот это то, чего так ждали?! Юрий стоял, растерянно улыбаясь, попросту не зная, что ему нужно делать и даже что чувствовать. Должен бы радоваться, а ему немного страшно. И страшно не только из-за крошечного размера свертка, но и из-за затаенной мысли, что эта кроха и вовсе не похожа ни на него, ни даже на княгиню. Подменили? Но кто, где и как это могли сделать, если все происходило едва ли не на глазах?
И вдруг крошка-сын открыл глазки, ярко-синие, как у всех младенцев, и на князя пахнуло таким родным, что сердце невыносимо защемило, а на глаза навернулись непрошеные слезы. Свой, конечно, сын! Кровь от крови и плоть от плоти!
Боясь, как бы молодой князь сдуру не прижал кроху к себе и не поломал новорожденного, повитуха споро отняла дите у счастливого отца, а Шимонович подтолкнул к Елене:
– Иди уж, князь, к женке, иди.
Олена лежала измученная, но счастливая, черные, как смоль, волосы, разметались по подушке, губы, видно, искусаны, чтобы не кричать, глаза блестели в ожидании. Гюрги наклонился к ней, еще не зная что сказать, как благодарить. И вдруг его прорвало, сжал сильными руками плечи жены, почти всхлипнул:
– Оленушка…
И не надо было больше никаких других слов. У них сын, здоровый, крепенький живулечка, их плоть от плоти.
Юрий сидел на краю ее постели, уткнувшись лицом в плечо жены, а Олена гладила мужа по густым волосам, словно это не она, а он только что перенес мучения и боль, чтобы родился маленький княжич. И вдруг оба вздрогнули из-за требовательного крика младенца. Князь резко выпрямился, хотелось заорать: «Что же вы обидели моего сына?!», но не крикнул, потому что Марья, смеясь, подавала Олене сверток:
– Все, князь, уступай место сыну. Младенец есть требует.
– Есть? – почти растерялся Юрий.
Сверток подложили под грудь Олены, и малыш тут же присосался к ней, вкусно почмокивая. Стало смешно и радостно. Его жена кормила грудью его сына! Это ли ни радость?!
За дверью Шимонович с улыбкой вгляделся в счастливое лицо Гюрги:
– Да ты, никак, больше женки радуешься.
– Сын… – лицо князя просто расплылось от удовольствия, и ему никак не удавалось вернуть строгий вид.
Но не меньшее потрясение Гюрги испытал и чуть позже, когда в тот же вечер Шимонович вдруг начал говорить с ним о… самостоятельности.
– Какой самостоятельности? А ты как же? Ты уезжать собираешься?!
– Да нет, что ты, князь. Только отныне ты не малец, которому дядька-воспитатель нужен, теперь ты сам отец и князь самостоятельный.
– Нет, нет, погоди, – замотал головой Гюрги. – Не понимаю, ты что, бросаешь меня?
– Тебя бросишь, как же! – расхохотался Шимонович, потому что Гюрги, даже не заметив этого, попросту вцепился в его рукав. – Нет, только теперь я не твой дядька-наставник, а просто суздальский тысяцкий и при тебе советчик. Твое слово главное, а я лишь советовать буду, когда понадобится.
– А как же я?
– А что – ты? Неужто сам не справишься?
– Без тебя – нет.
