Великий князь Владимир Мономах
Что-то недоброе носилось в воздухе, волновались и лошади, и собаки, и даже куры… Уже прилетевшие грачи и воронье и вовсе кружили с истошными криками, не садясь на деревья. Постепенно взволновались и люди, отчего-то стало жутко.
И вдруг в середине дня налетел ветер и как-то сразу потемнело. Теперь к голосам животных и птиц прибавились людские, заголосили бабы, заплакали дети, безостановочно крестясь, уставились в небо мужики. Было отчего – на солнце вдруг стала наплывать черная тень! Она обхватывала солнышко снизу, норовя закрыть его совсем. Большинство людей стояло на коленях прямо в стылой мартовской грязи, киевляне были поклоны и вопили, прося Господа о защите и милости.
Но, казалось, спасения не ждать, тень пожирала солнце прямо на глазах. Мысль остаться совсем без дневного света была столь невыносимой, что единый вопль и плач несся по Киеву. Со всех сторон загудели колокола, и звон их был вовсе не праздничным, а набатным, добавляя свою толику ужаса во всеобщее настроение.
– Господи, помилуй! Господи, помилуй! Спаси мя грешного, Господи! – шептал, забыв о своих жене и детях, здоровенный мужик, бивший поклоны на торжище, прикладываясь лбом прямо в растоптанный и разъезженный грязный с примесью навоза снег. Но страдалец не замечал ни этого навоза, ни жижи под ногами, ни остальных людей тоже. Впрочем, не замечал не он один, все вели себя так же.
И только когда от солнышка остались одни рожки размером с молодой месяц и людей охватил уже не просто страх, а настоящий ужас, что-то неуловимо изменилось. Сначала никто даже не понял, что именно, но уже через мгновение начало светлеть! Тень отползала с солнечного лика с той же скоростью, как и наползала на него!
На звоннице звонарь сначала замер, но тут же, опомнившись, стал бить совсем другое. Теперь это была радость от закончившегося ужаса…
Некоторое время киевляне продолжали стоять на коленях в мартовской дорожной грязи, но постепенно один за другим поднимались, крестясь, и отправлялись в церкви – поставить свечу за спасение и пожертвовать, кто сколько сможет… Жертвовали много, куда больше, чем в обычный день да и в праздники тоже. Слишком страшным знамением показалось исчезновение солнышка, слишком испугались гнева Господня.
У многих в тот день болели глаза, потому что, когда солнышко появилось, глазели на него до глазной рези, стараясь увериться, что не пропадет через минуту снова.
По Киеву пополз слух, что пропажа солнышка неспроста. Быть какой-то беде. Нашлись те, кто твердил, что знак хороший, потому как солнце победило мрак. Очень хотелось верить вторым, но чаще всего в годы, когда происходило что-то подобное, помирали князья.
Так и в этот год, в марте случилось затмение, а через неполный месяц 16 апреля помер Великий князь Святополк по пути из Вышгорода. Его тело привезли на лодке в Киев и похоронили в им же основанном Михайловском Златоверхом монастыре. О смерти князя пожалели разве что его ближние да те, кто кормился из его рук. Слишком не любили Святополка в Киеве и на Руси, слишком он был корыстолюбив и слишком покровительствовал ростовщикам. И только сильная рука Мономаха столько лет удерживала его на Великом престоле.
Следующим Великим князем быть бы Олегу Святославичу, прозванному Гориславичем, но уж очень не любили Святославичей на Руси, и Киев вдруг показал, что не один Новгород может выбирать себе князей! Киевляне собрали вече и кричали, что хотят князем только Владимира Мономаха. Было решено послать к нему в Переяславль послов с приглашением.
Так и поступили, но Мономах отказался, потому как очередь была Олегова. И тогда в Киеве заполыхали сначала двор тысяцкого Путяты, а потом и всех, кто связан с почившим князем. Киев бунтовал, желая своего князя. К Мономаху снова бросились послы:
– Приди, князь, в Киев, ежели не придешь, то пограбят уже не один Путятин двор или дворы сотских и жидов, но и обители киевские тоже. Твой грех в том будет.
Мономаху было шестьдесят, он и не чаял дождаться своей очереди на Великое княжение, не собирался биться за него со Святославичами, но киевское вече было непреклонно.
В Суздаль примчался из Киева гонец, рисковал, пробираясь лесными, малоезжеными дорогами, но обошлось. Вернее, гонцов было два, Мономах нарочно отправил в паре и с заводными конями, чтобы, если что недоброе случится, могли друг дружке помочь. Будут ли когда на Руси времена, чтобы дороги для гонцов да и всех остальных прямоезжие проложили, чтобы и передохнуть было где и коней поменять? Гонцы не ведали, что эта беда – дороги – останется с Русью, а потом с Россией на века. Больно велика страна, чтобы во все стороны отменные дороги проложить. Но пусть уж так, чем сидеть каждому в своем болоте безвылазно.
Но сейчас ни князю, ни гонцам не до того, слишком важную весть принесли. Глядя на гонца, достающего из-за пазухи грамоту, Юрий гадал, что за весть. По виду гонцов не тягостная, скорее наоборот.
Развернул, быстро пробежал глазами, вдруг рассмеялся, блестя глазами, протянул грамоту Шимоновичу и крикнул в сторону, прекрасно зная, что услышат и выполнят:
– Бей в колокола!
Боярин, стоявший ближе, ахнул:
– Набат?!
– Чего?! Радость у нас, мой батюшка, – Юрий тут же опомнился и поправил сам себя, – Владимир Всеволодович Мономах Великим князем Киевским стал! Сыновей на поставление сзывает. Еду!
Вот это было известие, вот это радость! Давно бы пора на Руси Мономаху Великим князем стать, да только по лествице все не его очередь. И ныне не его, впереди есть Олег Святославич, прозванный Гориславичем, но киевская чернь устала ждать, как помер Святополк Святославич, так и вздыбился Киев. В грамоте о том лишь два слова, потому Юрий Владимирович дал немного отдохнуть гонцам и к себе в горницу позвал, где кроме него только Шимонович.
– Говорите открыто, здесь лишних ушей нет, что за бунт в Киеве был?
Те рассказывали, как чернь принялась боярские дворы жечь и требовать Мономаха Великим князем. Тот сначала отказался, но потом по увещеванию митрополита и послов, спешно отправленных в Переяславль, все же пошел в Киев.
Юрий слушал рассказ о пожарах, о бунте, о том, что киевляне уже ни на что другое не были согласны, и думал об отце – вот кто сумел для всей Руси авторитетным стать. Пожалуй, и против него и Олег Гориславич не рискнет выступить…
Юрий съездил в Киев к отцу и вернулся оттуда не просто окрыленный, но с такой мечтательной поволокой в глазах, что Шимонович вдруг возмутился:
– Ты не о Киеве ли размечтался, князь?
Юрий вздохнул:
– Да как же можно о нем не мечтать? Знал бы ты, как ныне Киев хорош… Великий град, поистине великий, второй после Царьграда.
Это вызвало почти обиду у наставника:
– А Суздаль и Ростов тебе ныне и не надобны стали?
Князь в ответ на эту ревнивую обиду расхохотался:
– Что ты, дядька! Не мечтать о Киеве не могу, это теперь не только дедина, но и отчина, сам град того стоит, но я помню о том, сколько передо мной в очереди, хорошо помню. И про Суздаль даже там не забывал, и про Ростов тоже. Можешь мне не верить, только ходил по киевскому торгу и думал, когда у нас такой будет. А еще думал, смогу ли поднять Залесье так, чтобы и в нем от деревни до деревни не два дня ходу было. Много народа в Киевщине, где бы и нам столько взять?
Вечером он снова жаловался Шимоновичу:
– Братья на меня свысока всегда смотрели и ныне так смотрят, точно я против них недоумок какой, медведь, из глуши вылезший. А ведь когда Мстислав Ростовскую землю под собой имел, и не мыслил ведь ее поднимать! Стоял Ростов, с него и того хватало. Теперь же посмеиваются, что мой терем по соседству с медвежьей берлогой, как бы не пострадал…
– Гюрги, тебя что беспокоит, что братья посмеиваются или то, что в наших землях и впрямь берлог больше, чем теремов?
Князь некоторое время смотрел на наставника, широко раскрыв глаза, а потом расхохотался:
– А ведь ты прав, теремов меньше. Ничего, будет и у нас наоборот, берлоги пусть остаются, я на медведей не в обиде, но и терема нужны. Будем ставить грады новые и земли заселять! – Он вдруг совершенно по-русски полез большущей пятерней в затылок. – Только кем их населять-то?
Шимонович был доволен, началось многотрудное, но такое полезное княжение его воспитанника – Гюрги Владимировича в Ростово-Суздальской земле (или теперь уже Суздальско-Ростовской?).
Хозяин земли Суздальской
Следующие годы Юрия Владимировича как князя, хотя и не отражены в летописях вовсе (не происходило ничего для летописцев приметного), были, пожалуй, едва ли ни самыми важными – закладывалось могущество нового Суздальского княжества, которое станет основой будущей Московской Руси, а затем России.
Такие дела не делаются враз, тут и целой жизни не хватит, но начинать кому-то нужно. Юрий Владимирович начал, сыновья, внуки, а потом и остальные потомки продолжили.
