– Она назвалась матерью этого самого Германа и объяснила мне, что и сама бы спустилась в кафе и передала записку, но Герман мог быть там, а у них очень сложные отношения, что он вот уже три дня как не ночевал дома… Я даже не стала особенно прислушиваться к ее словам, потому что мне не составляло никакого труда передать записку…
Она смотрела испуганными глазами на Сапрыкина, затем перевела взгляд на Анжелику:
– Я вас узнала, ведь это вы были за стойкой в тот день?
Анжелика кивнула.
– Женя, а ты не могла бы описать ту женщину, которая назвалась матерью Германа?
– Наверное… Она была очень странно одета… Знаете, чуть ли не старинное синее пальто, сильно приталенное и широкое в бедрах… На голове белая «таблетка», знаете, в старину носили такие шляпки… Волосы у нее были седые, а почти все лицо скрывали очки в черной и очень грубой оправе. Я еще подумала тогда, что я бы и сама сбежала из дома, будь у меня такая мамаша… Она показалась мне ненормальной…
– Она была пьяна?
– Нет, но от нее пахло каким-то ужасным одеколоном… на спирту… а еще нафталином…
– Какого она была роста?
– Довольно высокого. Я бы даже сказала, что она была стройная…
– А кожа? Нос, губы? – пыталась представить ее Наталия. Когда она услышала про синее пальто и белую «таблетку» на голове, ей стало жарко.
– Кожа бледная, но как будто без морщин, нос обыкновенный, а губы накрашены коричневой помадой… Страшноватая она, конечно…
Глава 10
ЛИТВИНОВА
Вернувшись домой, она рассказала Соне об этой женщине. Мысль о том, что у нее снова появилась возможность говорить с Соней на любую тему, приносила ей радость. Она вдруг поняла, что Соня, несмотря на то что они живут под одной крышей и которая всегда была в курсе всех ее последних дел, даже зная обо всех преступлениях и смертях, о которых они ей рассказывали, все равно относилась к ним, как к чему-то такому, что не могло иметь к ней никакого отношения. Она абстрагировалась от этой информации, а потому воспринимала ее совершенно не так, как воспринимала ее Наталия… Соня же не видела многочисленных трупов, которые приходилось видеть Наталии, не участвовала она также и в опасных поездках, где приходилось рисковать жизнью…
Она лишь единственный раз в своей жизни оказалась в доме, нафаршированном трупами, да и то по чистой случайности… Но и это вскоре забылось.
– Что же ты теперь собираешься делать? – Соня вымачивала семгу в молоке с самого утра, а теперь аккуратно разрезала на ровные ломтики. – Поедешь к Алебастрову? Какая строительно-ремонтная фамилия…
– Придется… Но по пути я все-таки заеду в лицей… Я хочу поговорить с кем-нибудь из преподавателей…
– Звонила Сара, сказала, что заедет вечером за какими-то носовыми платками…
– Ой, я же совсем забыла ей отдать платки! Я тебе их не показывала? Они обшиты кружевом ручной работы…
Но показать носовые платки ей помешал Захарченко. Он позвонил и сказал, что находится возле ее дома, и попросил разрешения зайти к ней.
Он выглядел таким же рассеянным, как и в первый свой приход.
Наталия пригласила его выпить чаю. Соня пошла в свою комнату прилечь.
– Я бы не хотел выглядеть навязчивым, но мне бы хотелось узнать, как идет расследование?
– Оно бы шло намного быстрее, если бы вы, Андрей, были со мной откровеннее…
– Что вы имеете в виду?
– Монахова. Почему вы не сказали мне, что у Литвиновой был роман с Монаховым?
– Потому что у нее не могло быть никакого романа с этой старой и порочной развалиной!
– Это вы так говорите, а он мне сегодня ночью говорил обратное… Он сказал мне, что у Литвиновой к нему была… страсть…
– И вы поверили? – Он усмехнулся и отправил в рот маленькое пирожное. – Ерунда! Зачем ей было испытывать к нему страсть, когда у нее был Самсонов, я, наконец! Она была молодой симпатичной женщиной и могла бы найти себе кого помоложе, чем Монахов…
– Но ведь вы не станете отрицать того, что они встречались?
– Да, они встречались.
– А теперь ответьте мне, откуда вы могли знать о Монахове, если в тот момент, когда у них начался этот роман, вы были в Сирии?
Он понял, что попался. Он поперхнулся пирожным, закашлялся и едва пришел в себя. Со слезами на глазах он сидел перед Наталией и не знал, как ему вести себя дальше. Но затем все же решился:
– Я виноват перед вами… Я обманул вас, когда сказал, что ничего не знал о смерти Иры… Конечно же, мне сообщили об этом…
– Но кто?
– Ее приятельница, Лариса Щербакова… Я оставлял ей все свои адреса, телефоны, мы переписывались… И это от нее я узнал о романе Ирины с Монаховым. Я не поверил… Мне казалось это невероятным! Лариса же мне сообщила о том, что Самсонов уехал в Москву, и я сразу понял, чьих это рук дело… Кто бы взял Самсонова в Москву, если бы не Монахов? Да никто! И вот тогда я приехал домой… вырвался буквально на пару дней… На ноябрьские праздники!
– И вы встретились с Ирой?
– Да… Мы встретились… И крепко повздорили… Причем так крепко, что у нее началась истерика… Представьте, она кричала, что любит Монахова, и тут я не выдержал и влепил ей пощечину!
– Когда это было?
– Это было первого ноября, в лицее начались каникулы.
– Где и во сколько происходил ваш разговор?
– Мы были на даче ее покойной тетки в Сосновом Бору.
– Это вы убили ее?
– Нет, я не убивал! После того как я ее ударил, я словно сошел с ума… Я выбежал из дома…
– Какого дома?
– Там дача, как дом, жить можно…
– А кто-нибудь еще знал о существовании этой дачи?
– Думаю, что нет… Дело в том, что Ирина собиралась ее продавать и испытывала от этого угрызения совести… Ей не хотелось, чтобы кто-нибудь знал об этом… Но я не вмешивался…
– А кому принадлежала инициатива встретиться именно в Сосновом Бору?
– Ей, конечно! Она больше всего на свете боялась, что ее могут увидеть вместе со мной и доложить Монахову.
– Так как же она все-таки к вам относилась?
– Трудно сказать… Я так думаю, что она согласилась со мной встретиться только лишь из-за того, что чувствовала какую-то вину… Понимаете, она же мне оставляла надежду, а тут вдруг это ее совершенно дикое решение выйти замуж за Монахова… Я думаю, что она переживала и хотела мне объяснить причину своего поступка… Но скорее всего она хотела оправдаться не столько передо мной, сколько перед собой.
– Вы сказали, что крепко повздорили. Но из-за чего?
– Я сказал, что она собирается выходить замуж за денежный мешок, за старый и вонючий денежный мешок… Именно так я и сказал… И тогда она оскорбила меня, она сказала, что это я виноват в том, что допустил это, что я струсил перед Самсоновым и сбежал, оставив ее одну… А потом вдруг она стала плакать и причитать, что она любит Монахова, что испытывает к нему страсть… Сейчас-то я и сам понимаю, что скорее всего она была права и что именно этот старик пробудил в ней женщину, то, чего не сумел сделать я… И пусть даже их чувства в самом начале основывались на каком-то расчете (Монахову была нужна умная и рассудительная, здоровая и молодая жена, а Ирине – просто семья и достаток), то потом между ними завязались более теплые, более интимные и, может быть, даже нежные отношения…
– А за что вы ее ударили по лицу?
– За предательство… Я не мог слушать, как она говорит о своей страсти к Монахову… Я не выдержал!
– Вы ударили и убежали? А может, вы увидели, что она упала, стукнулась головой и умерла?
– Да не падала она и не ударялась! Что вы такое говорите! Она стояла и молча держалась за щеку, а потом разрыдалась… И я выбежал… Добежал до станции, сел на электричку и уже вечером первого ноября я сел на поезд и поехал в Москву…
– А когда вы узнали о смерти Литвиновой?
– Спустя месяц, когда получил письмо от Ларисы. Представьте себе мое состояние, когда я узнал о том, что она утопилась именно первого ноября, в тот день, когда мы были с ней в Сосновом Бору, да и тело ее нашли в реке в этом же районе… Конечно, я испугался… Но Лариса писала, что это было самоубийство, поэтому я сразу же отверг мысль о том, что моя пощечина послужила непосредственной причиной ее смерти, вы понимаете меня? Ведь она же сама дошла до реки…
