Соня перевела дыхание. Выпила немного воды.
– А что случилось потом?
– Подъехала машина… И мы испугались… Убежали…
– А чья это была идея?
– Лари. – Жора опустил голову. – Они были на этой даче днем раньше… С девицей, которая работала у Изольды…
– Ты даже не знаешь ее имени… Действительно, зачем тебе знать ее имя, ведь Герман и Лари учили тебя, что женщина – это не человек, это кусок мяса… И тебе это нравилось… А эту девушку, между прочим, звали Мартой… И твои дружки убили ее… Перестарались… И когда поняли, что она уже мертва, поздно вечером отнесли и бросили в реку… Но перед этим поработали ножницами над ее лицом… А как же вы могли сбежать, оставив свою учительницу в доме? Разве вы не боялись, что она все расскажет, а вас посадят?
– Мы хотели вернуться… И вернулись… Но ее уже не было… Но про то, что они убили Марту, я ничего не знал…
– Мне непонятно одно: каким же надо быть циником, чтобы после первого убийства снова приехать в то же место, в тот же дом и убить свою же учительницу…
– Она оскорбила Лари, кроме того, она всем нам поставила тройки, она смеялась нам в лицо, говорила, что если бы не наши родители, мы…
– Вы вернулись, а ее не оказалось… И что же, вы даже не попытались ее найти?
– Пытались… Но не нашли…
– А что испытал ты, когда узнал, что ее нашли в реке?
– Мы успокоились. Мы втроем напились и накурились… Нам было хорошо…
– А что вы сделали с Рони?
– Мы убили его. И спрятали в сарае… там же, на даче Литвиновой…
– Взгляни в окно, – вдруг сказала Соня.
Котельников повернул голову и увидел, как джип медленно выезжает со двора.
– Что это значит?
– А это значит, – вдруг услышал он сзади и замер, – а это значит, Жорж Котельников, что пришла и твоя очередь… Не бойся, поверни свою рыжую голову…
Он медленно поворачивался, чувствуя, как пол под его ногами закружился, как бывает во сне…
Дверь распахнулась и, с трудом сдерживая собаку, на кухню вошла Ирина Литвинова.
– Ты узнаешь меня, Жорж? Я – твоя учительница алгебры… А это – Рони, твой пес… неужели ты не узнаешь нас?
Она выглядела постаревшей лет на десять. Седые волосы, тусклые глаза, сухая, морщинистая и шелушащаяся кожа…
Она проследила за тем, когда Соня уйдет, села за стол и принялась перебирать пальцами карты.
– Я сбежала от вас… И чтобы отмыться от ваших поганых рук и тел… От того яда, которым была пропитана моя кожа, я спустилась к реке, чтобы смыть с себя эту грязь… Я вошла по колено в воду и наткнулась на тело той девушки, которую убил Герман… Я подтянула ее к берегу и, увидев, что мы с ней приблизительно одного роста и что у нас даже похожие волосы, поменялась с ней одеждой… И оставила ее на берегу… чтобы ее кто-нибудь нашел… Я понимала, что вы – ваша святая троица – практически ненаказуемы, и поэтому решила отомстить сама. Всем троим. Я не вернулась в город, а осталась жить в доме бабы Нади, Надежды Николаевны Берковской… А чтобы после моей смерти моя квартира не пропала, оформила на нее завещание. Мне потребовалось три месяца, чтобы я пришла в себя. А потом я стала дрессировать твоего Рони… Да-да, он был еще жив, когда я нашла его в сарае на даче… Я его выходила и стала дрессировать… Это я научила его бросаться на всякого, кто пахнет гвоздикой… Это я написала записки твоим приятелям и натравила на них твоего Рони… Это было несложно… Конечно, мне было страшновато, я ужасно боялась, что машина, которую я купила на деньги отца Германа, Монахова, не заведется или что-нибудь еще… Еще мне было страшно при мысли, что меня могут вычислить и посадить в тюрьму…
Наталия, присутствующая при этом спектакле, поняла, что Ира устала. Она вошла на кухню и увела ее.
– Ты, Жора, можешь возвращаться домой… – сказала она спокойно. – Надеюсь, что никто и никогда не узнает то, что только что узнал ты… Вы превратили вашу учительницу в инвалида, в психически больного человека… Потому что вы сами уроды…
– Н-н-неужели это Ирина Валентиновна?
– Как видишь…
– А кого же тогда похоронили?
– Марту, кого же еще…
– И это действительно мой Рони?
– Да…
– Он меня не загрызет?
– Иди, тебя внизу ждет твой отец…
* * *
Он ушел, а она вернулась в спальню, где находилась все то время, и уложила в постель Ирину.
Она нашла ее в том самом сарае, который приняла сначала за коптильню. Когда Логинов сказал, где живет Берковская Надежда Николаевна, она поняла, что это и есть баба Надя… Просто когда Плотников говорил о ней и произнес «баба Надя», ей показалось, что Настя…
Все ее видения, как фрагменты сложной мозаики, обрели каждый свое место: девушка в синем пальто и белой «таблетке», Берковская с песцом на груди… Именно когтями этой старинной горжетки, пропитанной запахом нафталина, будет царапать тело Германа обезумевшая от нервного потрясения Ирина Литвинова… Рыбья чешуя – это тоже плод ее воспаленного воображения… «Я хотела, чтобы подумали, будто его съели рыбы…»
– Сам выкручивайся, но я не позволю устраивать суд над этой больной женщиной… – сказала Наталия Логинову, после того как они вернулись из Соснового Бора, куда увезли Литвинову, которая не могла уже жить без Берковской и называла ее своей мамой. – А я поеду к Саре… Во-первых, мне надо отдать ей комиссионные… Как-никак, а работу свою я выполнила, поэтому Захарченко, я думаю, ко мне претензий не имеет… Он заплатил за свой покой, и, надо сказать, не слишком щедро…
– Ты мне так и не сказала: когда ты поняла, что Литвинова жива?
– Когда еще раз съездила к Алебастрову и поняла, что четвертый зуб снизу слева – это если смотреть прямо, но фактически зуб-то был на правой стороне…
– И что же? Ты приехала в Сосновый Бор и попросила Литвинову, которую, согласись, теперь просто невозможно узнать, показать тебе пломбу?
– Да нет же… Просто я дала ей несколько яблок… И там был такой характерный прикус… У нее же один зуб рос во втором ряду… – Она улыбнулась: – Логинов, не переживай, я ненадолго…
