Единственной зацепкой по делу Литвиновой стало, конечно, известие о завещании и о Берковской. Когда Наталия услышала от паспортистки в ЖЭКе эту фамилию, она была потрясена. Конечно же, она сразу же пошла в эту квартиру, надеясь встретить там эту самую Берковскую, но сколько ни звонила, ей так никто и не открыл. Зато она поговорила с соседкой, которая и рассказала ей о том, что видела здесь, в этой квартире (она еще выразилась «в Ирочкиной квартирке»), женщину, много старше ее, но очень похожую на Литвинову.
После общения с соседкой оставаться в подъезде, а уж тем более взламывать дверь было бы крайне опасным. Поэтому Наталия отложила это до глубокой ночи.
Уроки Сапрыкина не прошли даром. Втайне от Логинова он научил Наталию пользоваться отмычками и ломиком. А тренировались они, стыдно сказать, на замках от двери логиновской квартиры. После чего пришлось покупать три новых замка разной конфигурации. Спустя еще полгода Наталия вскрыла и эти три замка. Здесь уже было не обойтись простой заменой замков, и они поставили новую, двойную металлическую дверь. Логинову Наталия это объяснила очень просто: она перевезла туда зимние вещи, меха, а потому в целях сохранности пришлось поставить более надежные двери и замки.
Она надела теплый свитер, куртку и вышла из квартиры.
Вывела машину из гаража и поехала к дому, где раньше жила Литвинова. Она до последнего надеялась на чудо, что Литвинова не погибла, что из реки достали другую женщину, но стоматолог по фамилии Николаев развеял весь ее романтизм как дым… Он совершенно спокойно отыскал у себя в кабинете карточку Литвиновой и показал ей запись, сделанную полтора года назад, когда Ирине была поставлена пломба: четвертый зуб слева снизу. У женщины, которую нашли в реке, была точно такая же пломба… Подтвердил он также и тот факт, что пациентка оказалась на редкость скандальная и обещала подать на него в суд за, как она выразилась, «садизм»… Так что все совпало.
Два часа, которые она провела в библиотеке, тоже, значит, оказались напрасными: она искала в криминальной местной хронике информацию об исчезнувших приблизительно в начале ноября или конце октября прошлого года молодых женщинах. Их было две. Она выписала их фамилии и указанные в газетах номера телефонов, но после разговора с Николаевым это уже не имело смысла. Но план есть план. И она решила действовать по нему до конца. А это означало, что на завтра у нее были намечены телефонные звонки по поводу этих пропавших женщин.
Она остановила машину прямо возле подъезда, вышла и поднялась на второй этаж. Позвонила. Подождала. И когда убедилась, что в квартире никого нет, принялась отпирать замки.
Когда она, дрожа от страха, вошла в темный коридор, в нос сразу же ударил запах пыли. Так пахнет обычно в нежилых помещениях.
Она провела рукой по стене и, отыскав выключатель, щелкнула им. Сразу же вспыхнул свет. Он шел от лампочки без абажура, висевшей прямо над головой.
На полу в прихожей довольно новая шерстяная дорожка, в комнатах стоит традиционная мебель: стенка, стол, диван, кровать, стулья, кресла… Кругом чисто, словно недавно убирали, хотя запах пыли не выветрился.
Она обошла две комнаты, кухню, заглянула в ванную комнату, но ничего примечательного не обнаружила. И когда уже решила возвращаться домой, в прихожей с ней чуть не случился обморок: на вешалке она увидела то самое синее пальто с многочисленными вытачками, фасон, модный в начале века… И здесь же белая «таблетка»…
Это было какое-то наваждение…
Наталия просто выбежала из квартиры, захлопнула дверь и, не помня себя от страха, села в машину. И только когда отъехала, немного пришла в себя.
То, что за квартирой следует установить наблюдение, было ясным как день. Ведь именно женщина в синем пальто и белой шляпке передала записку, погубившую Лари… Возможно, что и Герману досталась записка, написанная этой сумасшедшей…
Она вернулась домой и от холода и озноба долго не могла прийти в себя. Сидела на кухне и ждала, пока не наберется вода в ванне. И лишь спустя время она, полежав в ванне и успокоившись, приняла на всякий случай аспирин и легла спать.
– Где ты все ходишь? – сквозь сон побормотал Логинов, и Наталия с тоской подумала о том, что ей скоро двадцать восемь лет, а она ни разу в жизни не была по-настоящему счастлива как женщина.
– Я хочу безумного мужчину, – сказала она, укрываясь с головой одеялом и мысленно переносясь в Лондон…
Утром она рассказала ему о своем ночном походе на квартиру Литвиновой.
– Ты почему не разбудила меня?
– Не захотела и не разбудила…
По ее тону он понял, что их мирной жизни наступил конец, что Наталия заскучала, захандрила и что теперь от нее можно будет ожидать всего, чего угодно. Возможно, что у нее появится новый любовник, которого она будет прятать. Как прятала в свое время Жестянщика.
– Что там, на квартире? – Он старался говорить ровным тоном, чтобы тоже не выдавать своего раздражения. – Надеюсь, ты не обнаружила там очередной труп?
– Нет… Но там я нашла синее пальто и белую «таблетку», то есть ту самую одежду, в которую была одета женщина, передавшая Жене Березкиной записку для Лари, – выпалила она на одном дыхании и перевела дух. – Тебе не кажется, что ее надо бы поймать… И вообще, непонятно, чем вы только занимаетесь в своей прокуратуре?! Про Берковскую ничего не рассказал… Куда ведут следы собаки – не знаете… А почерки? Почерки сличали? Кому принадлежит почерк на записке к Лари и Герману? Что там делают ваши сонные эксперты? Пьют чай с пирожками? Или пирожными?
И вдруг она кинулась к телефону.
Логинов заметил в ее глазах блеск: она что-то вспомнила, она загорелась, она начала сходить с ума… Так было всегда, когда она, как собака, брала след…
– Алло? – услышал он и весь обратился в слух. – Андрей? Слава Богу, что ты дома… Ты не мог бы мне сказать, что вы ели на даче, перед тем как поссориться с Ириной? Пили чай? И все? А яблоки, яблоки были? Ну конечно… В это время на даче всегда можно найти кортланд или какой-нибудь другой зимний сорт… А печенье там, бисквит не ели? А вино красное не пили? Что? Зачем? Хорошо, подъезжай… – Она положила трубку. – Так вот… – это она уже адресовала Логинову, – я устала… Я не хочу так жить… На улице сыро и противно, холодно и дует ветер… А виноват во всем только ты!
Он обнял ее.
– Да что же это с тобой происходит? Да забудь ты обо всем этом… Я тебе сколько раз уже говорил…
– Это все слова, – говорила она ему, давясь слезами, причину которых не понимала сама. – Я стала нужна тебе, но не как просто Наташа, а как человек, наделенный дурацким даром что-то видеть… Посуди сам, насколько невероятно будет звучать все то, что происходит с нами, со мной в частности, если кому-нибудь рассказать об этом… Кстати, – она подняла мокрое от слез лицо и пригладила растрепавшиеся волосы, – что сказал Мишин по поводу следов, оставленных собакой в моем кабинете?
– Честно?
– Ну конечно!
– Он запил. Манджиян сказал, что следы совпали…
– Нас всех, всю нашу полоумную компанию, включая ответственных работников прокуратуры, между прочим, могут спокойно упечь в психушку…
– Может, ты хочешь что-нибудь выпить? Я же вижу, как ты нервничаешь… Вина, например…
– А еще бисквитов и яблок, чтобы потом утопиться?
Он ее не понимал.
Пришла Соня, розовощекая и счастливая.
– Я хочу покормить вас завтраком.
И ни слова о квартире, переменах в жизни вообще.
А следом заявился Захарченко.
И вдруг Наталия вспомнила про Жору. Вбежала в комнату и, обнаружив, что он еще просто спит, громко, в голос, вздохнула:
– Как же ты меня напугал! Я уж думала, что тебя черти съели…
Жора посмотрел на нее презрительным взглядом:
– Уж сказали бы сразу: собаки съели…
– Разговорчики! Быстро за стол… Завтракаем и разбегаемся кто куда…
– И я?
– А вот ты побудешь пока под домашним арестом.
