Ружицкий наморщил брови. Из кармана мундира он вынул золотой портсигар и какое-то время игрался ним.
— И как это выглядело?
— Ну, ведь здесь не может сниться ничего такого, чего бы я не хотел видеть во сне. — Гиря подал Ружицкому огонь. — Но у меня сложилось такое впечатление, что кто-то очень хотел сюда проникнуть. Что он манипулирует моим телом в яви.
— Что?
— В яви.
— Господи! В каждой палате имеются камеры. Ни у кого нет возможности к тебе даже прикоснуться.
— Пан доктор. Там, наяву, я парализован, так что никакого прикосновения почувствовать не могу. Кто-то желал войти в мой сон, манипулируя моим разумом.
Ружицкий глубоко затянулся. Ему вспомнился вопрос Оли: «А можно ли в ком-то остаться, когда тот проснется». Он выкинул сигарету и инстинктивно застегнул карман мундира.
— Ну ладно. Тогда я отсюда исчезаю, чтобы все хорошенько проверить.
* * *
На Ханке был мундир защитного цвета, лицо разрисовано зелеными полосами. Выглядела она просто прелестно. Оля же надела индейскую корону из перьев, на ее лице тоже была боевая раскраска, в руках она сжимала автомат. Обе радостно лыбились.
— Господи Иисусе! — Похоже, что в его собственном сне глаза Ружицкого вылезли из орбит. — Да что здесь такое происходит?
— Была попытка взлома. Объявлена мобилизация. — Ханка указала пальцем на солдат, укладывающих мешки с песком на побережье яхтенной марины.
— Взлом? В мой сон?! В убежище?!
Оля мотнула головой.
— В рай, — буркнула она. — Попросту Адам договорился с Евой, и они устроили грандиозный камбэк.
Ружицкий налил себе коньяку. Несколько минут он наблюдал за солдатами в порту. Те не были похожи ни на перепуганных, ни на нервничающих. Сверху все это, скорее всего, походило на веселье по причине неожиданных учений. Таа-ак… В рай невозможно вломиться. И все же кто-то предпринял попытку. А то, что он видел, это самая банальная обратная связь. Действия этого неизвестного были восприняты защитными механизмами как попытка нападения. Интересно, какого же? Ружицкий включил телевизор. Горели какие-то дома, где-то на совершенно ином континенте. Понятно. Обычная нарезка из его собственной памяти. Террористы. Самая обычная обратная связь. Правда, совершенно глупая, если учесть, чем занимались солдаты внизу. Он обернулся и глянул на свою театральную армию. Обе девицы вытянулись по стойке смирно, приложив руки к пустым головам.
— Так как, идем воевать? — надменным тоном спросила Оля.
— Ясное дело. Сейчас сварганю какой-нибудь танк.
— Но я же говорю про настоящую войну. Ты же знаешь, кто это делает.
Ружицкий на минуту задумался.
— Тот бандит, которого привела в институт[27] полиция?
Это прозвучало как вопрос. Для обоих было очевидным, кто мог предпринять попытку чего-то столь невозможного, как попытка взлома в его сон. А вот вопрос «зачем?» оставался пока что без ответа. Существовало опасение того, что именно ему, Ружицкому, удастся найти доказательства того, что как раз именно этот тип убил дружков по тюремной камере. Но как? Захватив контроль над их снами? Принуждая к самоубийству? Тогда здесь его ждет разочарование. Ему даже не удалось войти в сон Гири. Но почему тогда парень упоминал о манипуляциях наяву? В его палату по ночам доступ имела лишь медсестра. Заключенный же из собственной палаты выйти не мог, поскольку его стерегла полиция.
* * *
Теперь он жалел, что не расспросил более тщательно. Даже если предположить, что бандит способен войти в сон любого человека, как может это делать он сам и Оля, все равно, ему никаким образом никак нельзя проникнуть в сон медсестры. А все по той простой причине, что никто из персонала на дежурстве никогда не засыпал. Клиника обладала высокими стандартами, ее сотрудники зарабатывали очень прилично. По просьбе Станьчика он сам несколько раз проверял возможность хотя бы вздремнуть. Понятное дело, что проверял это не наяву. Просто-напросто, он входил в сон провинившегося и откровенно заявлял, что последующий подобный прокол закончится увольнением с работы. И Ружицкий был совершенно уверен в том, что все на ночных дежурствах были трезвыми, причем, в обоих значениях этого слова. Он пожал плечами.
— Отправляемся на войну? — еще раз спросила Оля.
— Ты никуда не отправляешься, а Ханка просто не может, поскольку она — существо нереальное.
— Ах, спасибо за напоминание, — послала ему та убийственный взгляд. Похоже, ее достало, потому что затем она прибавила: — А это обязательно, чтобы каждый мужчина вел себя словно кабан в посудной лавке?
— Слон.
— У тебя нет хобота, — потянула она его за нос двумя пальцами.
Ружицкий закурил. Оля отложила свой автомат и подошла поближе.
— Ты не хочешь, чтобы я пошла с тобой на войну?
— Нет.
— Ты же ведь сам говорил: у Кастро был свой Че Гевара, у Христа — святой Петр. У каждого фронтмена имеется свой бэкмен.
— Но ведь я взрослый, и у меня побольше опыта.
— Зато у меня план получше.
Ружицкому не хотелось дискутировать, и он попросту исчез.
* * *
Мир бандита вовсе не был серым и печальным, как поначалу подозревал Ружицкий; совершенно ни в чем не походил он и на вестерн с салунами, продажными девицами и перестрелками на каждом углу. Сон был странный. Цветной, составленный из огромных пространств, осенне-весенний. Какие-то парки, улицы, просторные площади, громадные, казалось бы, вымершие здания. И все это совершенно не было печальным. Но не было и уютным. Ну, вот если более или менее приличные предместья Нью-Йорка внезапно опустошить от всех людей. Или какой-то периферийный город в Калифорнии? Черт его знает. Для Калифорнии было холодновато, для Нью-Йорка — слишком чисто. Асептический пейзаж без единого человека. Ружицкий кружил по пустым улицам, зашел в несколько домов: повсюду одно и то же. Порядок, хотя и не слишком педантичный, спокойствие; легкий ветерок, вздымающий опадающие желтые листья, укладывающиеся в сложные узоры на покрытых цветами кустарниках, заполнявших клумбы. Осень и весна, легкая прохлада — но это, скорее, уже психическое впечатление.
Ружицкому уже не хотелось разыскивать владельца этого сновидения. Он сделал так, что на углу появился магазин с современнейшим чудесным оружием. Он снял с полки гранатомет и через окно запулил атомную гранату в сторону ближайшего парка. Он надеялся на то, что вид атомного гриба призовет создателя этого недоделанного мира. А ничего. Тогда он разослал во все стороны автоматических разведчиков. Рычание их реактивных двигателей было единственным конкретным звуком, которое он слышал с самого начала визита здесь. Он терпеливо выжидал, следя за появляющимися на экране компьютера данными. После этого он сотворил для себя стаканчик виски. Странно. В радиусе тысячи километров не было ни единого живого существа. То есть, либо творец данного мира в настоящий момент находился на противоположном полюсе, либо его здесь совершенно не было. Так что он получил материальное доказательство того, что сон может сниться даже и без хозяина. Ружицкий прикусил губу. Ждать больше не было смысла.
* * *
В яви шел дождь. Он слышал отзвуки капель, разбивающихся на стеклах окна в его кабинете. Ружицкий браво схватился с лежанки и подошел к письменному столу, зажигая лишь небольшую настольную лампу. Сейчас он толком не знал, чего делать. Несколько минут он просматривал на мониторе данные, касающиеся маньяков, но потом быстро это бросил. Псякрев, ведь он не был врачом. Разбудить Станьчика? Ружицкий глянул на часы. Зная жизнь, старик дрыхнул в первой фазе алкогольного опьянения, так что звонок мог привести лишь к пробуждению и присылке сюда Малого, а это ни к чему не вело.
Он подошел к окну, но тут же вернулся к столу. Вид вскипающих от дождя луж, освещенных фонарями автомобильной стоянки, ни в чем не мог помочь. Ружицкий чувствовал нечто странное вокруг. Какое-то невероятное сплетение обстоятельств. Прибытие Оли в клинику, перевозка туда же заключенного, властные родители девочки и Игоря, раз за разом твердящие: «Пан доктор, вы сотворили чудо!»… Но что-то весь этот его порядок разрушало. Силы хаоса, казалось, нагромождаются над тем, что он выстроил, над его методом. Следовало ли бояться? Во сне никто ему сделать ничего не мог. Онирические законы были непоколебимы. Но ведь бандит каким-то образом убивал. Наяву.
Ружицкий еще раз решил проверить. Единственным опасным предметом на расстоянии вытянутой руки были острые небольшие щипчики, служащие для извлечения скрепок из бумаг. В коридоре висел огнетушитель. Ну нет же, выругал доктор сам себя, ведь до сражения врукопашную не дойдет, поскольку это невозможно, а вот управление ним самим превышало возможности любого человека на планете. Никто и ничто без его согласия не вторгнется в сон, в рай и не останется в нем, если сам он того не пожелает. Во сне напасть на него невозможно никаким образом.
