Читаем без скачивания Пять поэм - Низами Гянджеви

Плод первого тайного собеседования

Ветер смел покрывало, что мой прикрывало рассказ. Сердце встретило розу, чей облик — отрада для глаз. Видит сердце мое, видит розу с улыбкою сладкой; Сахар с розой она победила мгновенного схваткой. И в смятенье был месяц, узрев этот белый касаб. С этим блеском бороться? Для этого слишком он слаб. Ниспаданием локонов скрыта ее поясница. Как прельстительна вся! Лишь во сне это может присниться, Тот, что узрит ее, не удержит восторженных слез. Сколько слез пролилось из-за столь восхитительных роз! В ней и сахар и соль. Хоть красавиц на свете немало, Для красавиц других больше сахара в мире не стало. Ей пленять опьяненных, как свежему саду, дано. Опьянит и отшельников крепкое это вино. Алый рот — табархун; он багрянцем нежданным и смелым Оттенил белый сахар. Пленен был он сахаром белым. О тростник, полный сахара, розе пославший привет! О сухой леденец! О душистый и влажный шербет! И душа на алоэ, на родинку нежно взирала. Амбру с мускусом родинка в ракушке дня растирала. И, завидуя прелести свежей такого пятна, Темных пятен узор для себя сотворила луна. Жарче солнца всю душу сжигали блестящие очи. Не луной — лалом уст озарялось все таинство ночи. К ней обозы сердец на фарсанги тянулись, но путь Был что рот ее узкий. Кто к розе сумел бы прильнуть? Растерзать все сердца эта роза была бы во власти. И утратил я сердце, и сердце распалось на части. Рот прекрасной — что речь, и улыбка — вот сахар его. Лик подобен молитве, а в черных глазах колдовство. Этот пурпурный рот — словно ларчик таимых жемчужин. Все же он приоткрыт; для беседы он также ведь нужен! И любовь поглядела на ларчик, на жемчуг, на взор, И для дел лицедейства спеша расстелила ковер. Облик, зримый для глаз, снять с меня вмиг она захотела, И на шее души узелочек распутала тела. И, казалось, во мне человеческих не было сил, И воды бытия для себя я уже не просил. Колдовавший мой разум увидел возникшего Дива. «Заковать бы его!» — пожелал я, исполнен порыва. Сердце страстью горело, печалям глубоким грозя, Но источник сиянья ведь глиной замазать нельзя? Да, лишь только печаль над печалью склоняется нашей. Исцеляют хмельных только новою винною чашей. Что ты морщишь свой лоб? Ты на мне видишь множество ран? Но ведь ты не проведал, что сад мне живительный дан. Сад мне небом вручен, а тепло его — блещущим оком. Был мне розой рассвет, были слезы — отрадным потоком. И, укрытый за тканью меня окружавших завес, Был мне подлинным другом. Он послан был волей небес. Многодневно чело на свои опускал я колени, Чтобы нить путеводная злые рассеяла тени. И теперь я пошел по прямому, благому пути. Друг мой, следуй за мною, за мною ты должен идти. Ты не избран вести. Нужен опыт вседневный, богатый. Все доверь Низами, — это опытный, верный вожатый.

Второе тайное собеседование (О ночном наслаждении)

Повелитель сердец начал пиршество в некую ночь; Побеседовать с равными был он в ту пору не прочь. Ночь сияла зарей, и на небе мерцали Плеяды. И к молитвам отзывчивой скоро достиг он услады. И собрания прелесть был бы всем вёснам в упрек. И услада была неизбежна, как благостный рок. Ароматы курильниц в оконца дыхание бросив, Говорили о ткани, вещавшей, что прибыл Иосиф. [89] Ночь велела уйти всем отрядам охранных частей И всех мошек смела. Да ничто не тревожит гостей! Как за тканью узорной напевы звучали — о диво! Знатоки песнопений, дивясь, восклицали: «О диво!» Руки кравчих в шелках. Блещет золотом каждый кувшин. И в жемчужные чаши расплавленный льется рубин. Гасла печень, сгорая, и гасли светильники ночи. Пламень сердца пылал, словно пламени рдяные очи. И на плоских курильницах, блеском ласкающих взгляд, Аромат создал сладкое, сладкое жгло аромат. Сахар с розой в сосудах творил животворные чары. Свет свечей, колыхаясь, бросал, золотые динары. Было там и вино, что нас тешит и гасит печаль, Рот и очи любимой и сахар несли и миндаль. Рот и очи смеялись. И счастьем любовным и ликом Восхищалась Зухра, предаваясь беседе с Маррихом. Обещанья любовные слышал влюбленный, и смех Стал сбирать с милых уст подаянье полночных утех. Леопарду подобная, мускус душистый газели Вниз бросает Зухра. Косы черные льва одолели. Друг схватил ее ворот, его драгоценный рукав Бросил искры каменьев, к пленительной шее припав. Словно кравчий — свеча. Пламень — чаша. И кружится пьяный Мотылек, и вином уже залиты все дастарханы. Сна не стало, о нет, он сгорел, как сгорел мотылек. И свеча благодарна, и клонит она фитилек. И Зухра, запылав и созвучий предавшись усладам, Жадный слух веселила стремительным, радостным ладом. Два мышленья друг другу давали мгновенный ответ, Брал светильник, светя, у другого светильника свет. То, что многим давало медлительной жизни теченье, Другом другу дарилось в одно золотое мгновенье. Посылали дары — ведь восторга нельзя превозмочь! — Сердце — сердцу, дух — духу и плоти влюбленная плоть. Иль из пышных чертогов, которые к пиршеству звали, Все, в чем нет бытия, за предел бытия побросали? Птица радости ввысь полетела с отрадным письмом, Чтоб Зухры благодатной обрадовать радостный дом. Пламень птицы рассвета, [90]попавшей на вертел, прохладу Даровал двум влюбленным, смиряя разлуки досаду. Словно петел погибший, был скрытый рассвет недвижим. Месяц был полонен, и застыл свод небесный над ним. В дверь кольцом не стучали. Чужой! О, да будет далек он! Обвивал шею милого нежной красавицы локон. Что дверное кольцо, хоть мало оно очень? Смотри: Меньше перстня обычного стала душа Муштари. Те, что схожи с пери́, те, что будто назначены негам, Все свободные души сломить порешили набегом. Средь жасминов и роз, чтобы души попадали ниц, Все колючки они заменили шипами ресниц. О плоды! Ведь сердца не вкушали столь сладких ни разу. Млели души. Пери́ не подобны ли гибкому вязу? Сладкий рот что орешек! И взоров миндаль. И предлог Для лобзанья — фисташка, [91]и нежный над нею пушок! В ночь, что слаще пушка, волхвовали: колдун Вавилона — Черный взор, да индус — прелесть родинки. Бойся полона! Ведь от родинки черной, от взоров, таящих обман, Вся земля — Вавилон и любая страна — Индостан! Взгляд ответил на взгляды, и сердце в решении скором В путь священный пошло, чтоб склониться пред блещущим взором. Но язык быстрых взоров опасней был множества стрел, Кудри были запутанней всех человеческих дел. Каждый взгляд был как лучник, влюбленный, и нежный, и смелый. Тяжко сердце разили еще не летящие стрелы. Не дыханье ль Исы оживляло сердца? И могуч Из комков красной глины бежал воскрешающий ключ. Запах роз и жасмина струился влюбленным в угоду, И попона служенья легла на плечо небосводу. Сахар сладких ланит… миндали рассыпающий лал… О, какой сладкий сахар на лике прекрасном лежал! Каждый взгляд открывал в целый мир неожиданно дверцу. В каждой черной реснице был храм, предназначенный сердцу. Был у белой щеки черный локон безмерно красив! Словно мускус лежал на серебряных листиках ив. Подбородок округлый был с нежною ямкой. Но что же Ты сравнил бы с лицом? На него только солнце похоже. Авраамовы кудри — к светилу приникли они. Исмаила глаза, а ресницы — кинжалам сродни. Но ресницы чаруют, и милая блещущим ликом Все сердца опьяняет: душистым он стал базиликом. Поцелуи томят, убивают. Ну что ж? Ведь уста, Как Иса, воскресят — чаша жизни не будет пуста. Капли пота на розе влюбленного радуют взгляды. Это — жатва луны, и блестят они, словно Плеяды. Растворилась калитка на вороте гурии. Свет, Что нежнее зари, нежным взорам направил привет. Каждый муж многоопытный, каждый бездумный, немудрый Обезумел от света, что бросил кумир чернокудрый. Говорили глаза, коль смолкала усталая речь; Им хотелось уста от их связанной речи отвлечь. Золотое вино в светлой чаше — нарцисс. Ароматом Все оно заполняло в чертоге большом и богатом. Разум быстро хмелел. Круг за кругом прошел он, и вдруг Все терпенье, увы, у него ускользнуло из рук. Все уста пировавших полны были только лишь смеха. Было трудно вздохнуть… бесконечная длилась утеха. Не смиренным найти в этих звуках источник услад. Только буйным звучал этой песни возвышенный лад. И сумел этот лад в полнозвучном и мерном рассказе О Махмуде сказать и сказать о прекрасном Аязе. И стихи Низами разбросали и сахар и хмель, Воспевая пери́, за газелью поющих газель.