Читаем без скачивания После прочтения уничтожить - Алексей Цветков

Именно хунвейбины, что означает «красная стража», разгромят переродившиеся горкомы и захватят нелояльные шанхайцам редакции. Будут выбрасывать высокопоставленных чиновников из окон, водить начальников по улицам в дурацких колпаках, заставлять их публично каяться перед толпой и колотить по их реакционным лбам красными цитатниками председателя.

Обычно беспорядки начинались с дацзыбао (дословно «крупно и от руки»). Эти ритуальные проклятия вывешивались в местах будущих столкновений: «Да будет праздник крови и труда!», «Рабочий, крестьянин и солдат против торговца, жреца и чиновника!», «Выбросим Конфуция, он высохший труп минувшего!». Довольно отвлеченные самодельные лозунги означали конкретную кровь, пощечину чиновникам и сиюминутный приговор. .

— Огонь по штабам! — пишет тушью и лично вывешивает свое дацзыбао председатель.

— А если у нас не получится? — спрашивают его самые осторожные товарищи.

— Я снова готов уйти в горы и вести там партизанскую войну! — смеется Мао. Никто никогда не узнает, насколько он был искренен в этом обещании. «Если вы намерены выпрямить что-то кривое, для начала сильно согните это в противоположную сторону!» — загадочно говорит вождь, но ближайшие к нему люди понимают, что он задумал.

«Мао Вансуй!» — дружно кричит весь одинаково одетый Китай по утрам. Лидера правых Дэна Сяопина вместе с другими «не искренними в самокритике» высылают перевоспитываться на тракторный завод. Правые критикуют Мао как крестьянского вождя и вспоминают, что он пришел в подполье поклонником князя Кропоткина, предлагавшего заменить всякую законность и власть самоуправлением вооруженных трудящихся.

По всему Китаю при хунвейбинских ревкомах создаются ньюпенги (дословно «комнаты изгнания бесов») — народные тюрьмы для перевоспитания подозрительных. Никто не скажет точно, сколько разоблаченных врагов не вернулось из этих «комнат», но счет шел на десятки тысяч. Партийная бюрократия не умела играть по уличным правилам и на глазах теряла все: положение, собственность, надежды и саму жизнь. В стране сложилось двоевластие: молодежные ревкомы против старых горкомов, коммуны против прежних партийных ячеек. Коммуны создавались цзяофанями («непримиримыми») — рабочей молодежью, готовой сделать общим все, вплоть до обуви и зубных щеток. . На свои марши коммунары выходили с кирками и лопатами:

— Мы идем хоронить четырех трупов — вашу культуру, выше мышление, вашу традицию и ваши привычки!

Миллионы высланы из городов на перевоспитание в сельские коммуны. На площадях горят костры из устаревших книг. Падают средневековые статуи во дворцах. «Мы разобьем всех идолов, чтобы изменить нашу жизнь! — написано на стенах закрытых тибетских монастырей. — Начнем великое уничтожение вредных иллюзий!» Позолоченные Будды выставлены на площади в дурацких колпаках с разоблачительными надписями. Чтобы избавить человека от иллюзий, по мнению вождя нужно сначала избавить общество от причин иллюзий, то есть от таких отношений, которые требуют маскировочной лжи. Мао выступает перед бескрайними толпами своих «красных стражников» с четырехчасовыми речами: забыть о материальных стимулах труда! Всем подниматься против начальства! Забыть о ваших родителях, они родом из прошлого! Насильно брить головы тем, у кого буржуазные прически!

Второй мишенью культурной революции были «распространители вируса буржуазности»: ученые и остальная интеллигенция. Мао поставил задачу: приблизить людей умственного труда к рабочему классу и оторвать их от сомнительных корней. Профессора после лекций мыли университетские сортиры или перевоспитывались на рисовых полях. . Урок в школе нередко заканчивался восстанием учеников, спонтанным судом и публичным избиением учителя.

Художники в обязательном порядке учитывали пожелания рабочих. Так, в старинных парках у дворцов цзяофани потребовали вставлять статуям стеклянные глаза, «чтобы не только мы видели прошлое, но и герои прошлого могли удивиться народным подвигам». Большинство театров закрылись, уступив свои сцены пропагандистским шоу и митингам. По просьбам хунвейбинов высшее образование сократилось до трех лет, из которых львиная доля времени отводилась изучению маоистской диалектики и истории революций.

Поразительно, но культурная революция при всем ее драматизме не стала крахом ни для науки, ни для экономики Китая. Именно в годы «красного угара» китайцы синтезировали инсулин, запустили спутник, создали оригинальную модель водородной бомбы и вполне успешно конкурировали с СССР в области исследования элементарных частиц.

Китайский ВВП вырос за этот период почти в два раза. Темпы роста производства составляли по 10 % в год. . Все это делалось без привлечения иностранного капитала. Главным капиталом назывался «энтузиазм разбуженных масс». Идеологи хунвейбинов утверждали, что их модель обгонит всех хотя бы потому, что оплата труда каждого работника оценивалась всем коллективом на общих собраниях.

Даже средняя продолжительность жизни китайцев, несмотря на повсеместное насилие, выросла за период правления «великого кормчего».

В 1969-м председателю казалось, что «ребята с драконьими глазами» завелись по всему миру. И осталось последнее усилие, чтобы новый человек, как гомункулус алхимиков, родился, наконец, из колбы. Мао видел себя уже не китайским, но мировым лидером.

Когда в 1970-м он понял, что международное восстание вновь отложено, то всерьез пытался упразднить свой пост Председателя и исчезнуть. Ему не дали уйти приближенные. Без него они не знали, что делать, потому что у Мао не было метода, но была великая интуиция. Его юмор стал мрачнее, а стихи — глубже.

Он подобрел к США и даже пригласил в гости президента Никсона. Пинг-понговые ракетки тех лет с портретами президента и Председателя стоят на сегодняшних аукционах сумасшедших денег. Помиловал Мао и то, что осталось от его партии. Разочаровавшись в реальности, вождь занялся собой, все реже показываясь на людях и все презрительнее воспринимая тех, из кого не получился новый человек.

— Не пора ли мне уже к Марксу? — спрашивал он своих девушек и добавлял, глядя на красный флаг в окне: — Я вижу себя обезьяной, всю жизнь игравшейся с зонтиком.

Вождь любил интенсивный и ежедневный секс. Презирая условности, он слушал доклады подчиненных в объятиях трех-четырех нагих наложниц. Прежде чем попасть к Мао в спальню, девушки проходили краткий курс маоизма и сексуальной даосской алхимии. Семьи наложниц считали хотя бы одну ночь с «великим кормчим» невиданной честью. После смерти вождя многие получили пособия на детей. В нынешнем Китае у Председателя есть сотни, если не тысячи, потомков.

Четвертая жена Мао была в восторге от его сексуальных возможностей, хотя он был старше ее на двадцать лет. Опасаясь импотенции не меньше, чем реставрации капитализма, до последнего года жизни Председатель практиковал эротическую магию, буквально поняв даосское учение о бессмертии того, кто лишит невинности тысячу девственниц. Успел он это сделать или нет, мы не знаем. Во всем, кроме секса, оставался аскетом: по-солдатски обтирался мокрым полотенцем, вместо чистки зубов полоскал рот чаем, спал без матраца на деревянном топчане, который возил с собой даже за границу. Есть любил традиционную крестьянскую дыню с перцем.

— Если бы Ленин пробовал нашу дыню, он бы тоже ее полюбил, — часто повторял Мао.

. Революция, как он и ожидал, в Китае наконец-то кончилась вместе с его смертью в 1976-м. Последнюю жену и ближайших трех товарищей тут же судили, переложив на них все грехи, а «кормчего» канонизировали. Нелюбимое им конфуцианство, т. е. традиционный китайский консерватизм (чиновники, ритуалы, уравновешенность и рациональность) восторжествовали очень быстро, правда, в сочетании с его же посмертным культом. Теперь, упокоившись в мавзолее, Мао стал в сознании миллиарда людей кем-то вроде основателя новой императорской династии. В этом есть противоречие, но «противоречие» было его любимым словом.

На купюре в 100 юаней до недавнего времени председателя изображали вместе с соратниками по партизанской войне. Теперь он остался там в одиночестве.

Красный пояс

«Красные стражники» и «неистовые коммунары» точно знали, что делают: создают будущее для всего человечества. Для наступления такого будущего достаточно было избавить землю от «высохших трупов прошлого» и расчистить место, на котором мог бы родиться завтрашний день. Оказалось, расчищали место совсем для другого — оно идеально подошло не для нового человека, а для государственного капитализма по-китайски: новая бюрократия успешно торгует дешевой рабочей силой и получает инвестиции со всего мира.