«избранному слуге Повелителя глубин», хотя в окружении пустынных воинов явно чувствовал себя не в своей стихии, словно акула, выброшенная на песчаный берег.
У входа в огромный шатёр, украшенный золотыми кистями и мерцающими на солнце металлическими пластинами, нас встречал сам Мурад. Шейх выглядел усталым, словно атлас держащий на плечах тяжесть войны, но заметно оживился, увидев нас, морщины на его лице разгладились, глаза вспыхнули надеждой.
— Арсений! Вернулся с победой! — воскликнул он, распахивая объятия широким, царственным жестом. — Да ещё и с таким… колоритным союзником! Поистине, Аллах благоволит нашему делу!
Я кивнул, принимая его крепкие, почти медвежьи объятия, от которых затрещали рёбра.
— Пришлось немного пошевелить мозгами, чтобы вылезти из той задницы, в которую мы попали, — ответил я, поморщившись от боли в ещё не зажившей ране. — И если честно, сейчас бы я предпочёл хороший ужин вместо очередного военного совета. Мозги после морской качки соображают хуже пьяного верблюда, заблудившегося в винном погребе.
— Мудрые слова, достойные древних философов, — усмехнулся Мурад, похлопав меня по плечу с такой силой, что я едва устоял на ногах. — Тощий воин никогда не выиграет битву. Идёмте, я приказал накрыть стол в честь вашего возвращения. Такой пир, что сам халиф позавидовал бы! Заодно и расскажешь, как тебе удалось окрутить этого морского дьявола, который теперь смотрит на тебя как влюблённая девица.
Шатёр, в котором нас принимал Мурад, поражал роскошью даже по меркам восточных владык — дорогие ковры ручной работы густым слоем устилали пол, превращая каждый шаг в блаженство для измученных ног; повсюду лежали шёлковые подушки всех оттенков, от кроваво-красного до нежно-лазурного; золотая и серебряная отделка мерцала в свете десятков масляных ламп, создавая ощущение, будто ты оказался внутри сказочной пещеры Али-Бабы. Как оказалось, эту походную роскошь шейх Мурад «позаимствовал» у Фахима после победы в Чёрном Замке. «Приятная ирония — праздновать очередную победу в его собственном шатре,» — пояснил мне шейх с хитрой усмешкой, от которой его глаза превратились в щёлочки. Дюжина слуг в белоснежных одеждах суетилась вокруг низкого стола, уставленного таким количеством еды, что он едва не прогибался под её тяжестью. От умопомрачительных ароматов жареного мяса, пряностей и свежего хлеба мой желудок взвыл голодным волком, готовым растерзать любого, кто встанет между ним и этим пиршеством.
Австралиец, войдя, замер на пороге как статуя. Его глаза, привыкшие к скудному убранству корабельной каюты, лихорадочно забегали по шатру, оценивая каждую ценную вещь с профессиональной жадностью матёрого пирата. Видно было, как его грабительские инстинкты буквально вопили внутри, подсчитывая стоимость каждого ковра, подушки и золотой безделушки, словно купец на базаре. Он с видимым усилием взял себя в руки, сжав трезубец так, что костяшки пальцев побелели, но предательский взгляд всё равно возвращался к особо приметным сокровищам, которые в другой ситуации непременно оказались бы в его сундуках.
— Мои гости, — Мурад широким, почти театральным жестом указал на стол, уставленный яствами, — налетайте, пока не остыло! Клянусь бородой Пророка, такой пир бывает раз в жизни!
Мы с облегчением плюхнулись на мягкие подушки, и я тут же схватил огромную горячую лепёшку, которая обожгла пальцы словно уголь из костра, но я был слишком голоден, чтобы замечать такие мелочи. Серебряные тарелки с хумусом, украшенным каплями изумрудного оливкового масла; шампуры с ароматным жареным мясом, запах которого сводил с ума; сочные финики, величиной с кулак ребёнка; плов с изюмом и орехами, каждая рисинка которого, казалось, впитала в себя солнце пустыни — всё это требовало немедленного уничтожения, пока кто-нибудь другой не опередил меня в этом благородном деле.
— Ешьте, друзья мои, не стесняйтесь, — Мурад хлопнул в ладоши, и слуги, словно материализовавшись из воздуха, принесли чаи в серебряных чашах, инкрустированных бирюзой. — После морской диеты вам нужно вернуть силы. Особенно тебе, Арсений. Выглядишь так, будто тебя пережевали, проглотили и выплюнули обратно только потому, что не понравился вкус.
— Зато у меня трезубец и целый пиратский флот, — хмыкнул я, вгрызаясь в сочную баранину, от которой по подбородку потекли струйки жира. — А внешность — дело наживное. Не на конкурсе красоты выступать собрался.
Австралиец оглядел стол с видом опытного гастронома, выбирая самые лакомые куски с профессиональным прищуром, а затем набросился на еду с таким звериным энтузиазмом, что брызги соуса полетели во все стороны, заставив ближайших слуг отпрянуть. Видимо, даже для пирата, привыкшего грабить торговые суда со специями и экзотическими продуктами, настоящий пир в шатре шейха был редким удовольствием, перед которым меркли все богатства мира.
Я тем временем занялся пловом — роскошным, рассыпчатым, где каждая рисинка была пропитана бараньим жиром и специями, названия которых я даже не знал. Я черпал полные горсти, не заботясь о манерах, которые остались где-то в Петербурге, и запихивал в рот, чувствуя, как взрываются на языке кардамон, шафран и еще десяток пряностей, превращающих обычную еду в божественный нектар. Желудок, привыкший к скудному морскому рациону из солонины и сухарей, поначалу взбунтовался от такого изобилия, но быстро сдался под натиском восточных яств, которые атаковали его со всех сторон.
Следом я атаковал мясо — сочные куски молодой баранины, всё ещё шипящие после жаровни, политые каким-то кисло-сладким соусом, от которого рот наполнялся слюной быстрее, чем трюм пробитого корабля — водой. Жир стекал по подбородку на грудь, но я даже не думал вытираться, опасаясь потерять драгоценные секунды. После недель на море, где праздником считалась не протухшая солонина без червей, это пиршество было как сон, от которого не хотелось просыпаться.
— Что это за мясо? — спросил я, обгладывая очередную кость с жадностью голодного шакала. — Вкуснее, чем всё, что я пробовал в жизни.
— Молодой барашек, откормленный финиками и сладкими травами, — с нескрываемой гордостью ответил Мурад, поглаживая бороду. — Маринованный три дня в йогурте с чесноком, тимьяном и специями, которые собирают только в полнолуние на южных склонах гор. А затем запечённый на углях из дерева, которое растёт только в оазисах. Рецепт моей прабабушки, да покоится она с миром.
Я промычал что-то одобрительное, уже работая над следующей порцией, которая как по волшебству появилась передо мной. Мой желудок, кажется, потерял дно — он требовал ещё и ещё, словно наверстывая упущенное за все эти дни лишений, когда каждый кусок хлеба казался величайшим сокровищем.
— Якорь мне в глотку и кальмар в задницу! — прорычал Австралиец с набитым ртом, отправляя в него очередной кусок мяса размером с кулак. — Даже в Сингапуре, в заведении мадам Лу, где подают лучшую еду по эту сторону экватора, не кормят такой вкуснятиной! Клянусь всеми морскими чертями, ради такого
