– Благоразумие – это хорошо… в отличие от скрытности.
– Вы имеете в виду только имена, когда говорите о скрытности? – робко поинтересовалась она.
– Я имею в виду любые шаги, которые вы предпринимаете, чтобы не выглядеть заинтересованной нашим знакомством, – хрипло ответил он. – Возможно, мне следовало спросить имя, которое вам дали при крещении.
Святые угодники, как быстро он соображает! Умный, откровенный и к тому же красивый. Ева была вовсе не уверена, что ей стоило пускаться в эту авантюру, но попробовать было интересно. Особенно под пронизывающим взглядом огромных черных глаз, властно привлекавших ее внимание и заставлявших краснеть.
– Если вам так нужно знать, меня зовут Ева, – призналась она. – Всего лишь Ева Селеста Гуэль.
Пикассо мягко положил ладонь ей на поясницу. Никто из присутствующих не заметил этого жеста, что делало момент еще более интимным.
– Когда я выйду из гримерной, подождите несколько секунд, а потом следуйте за мной, – произнес он настолько деловито, что не имело смысла возражать. Эта опасная просьба вызвала у девушки лишь сладостную дрожь предвкушения.
Казалось, прошло лишь мгновение, а Пикассо уже крепко сжимал ее руку, и они бежали вместе как дети к подножию Монмартра, а величественные огни Парижа ярко сияли вокруг них.
Смеясь и держась за руки, они поднимались по многочисленным крутым лестницам на улице Фуатье. Потом пересекли улицу Лепик и спустились по булыжной мостовой улицы Равиньян[11] к анклаву художников в Бато-Лавуар. Пикассо сжал руку Евы, когда они подошли к обветшавшему зданию в центре покатой площади, заросшей шелестящими каштанами. Она знала этот старый дом с просевшей крышей и множеством световых люков с грязными стеклами, который служил гаванью для бедных художников, воров и натурщиц. Они с Луи много раз проходили мимо него по пути к «Шустрому кролику» или к кафе «Розовый дом». Строение казалось ей необычным и даже немного чарующим, потому что оно всегда было усеяно голубями, золотистыми листьями, а вокруг бродили десятки кошек.
Обычно рядом с домом собиралась толпа испанцев, сидевших на перевернутых ящиках и табуретах, и один из них непременно перебирал струны потрепанной гитары, но сегодня вечером они были здесь одни. Лишь свет газовых фонарей составлял им компанию.
– Вы потрясающая женщина, – сказал Пикассо.
Ева с трудом удержалась, чтобы не потупиться, как девочка, под его властным взглядом. От Пикассо слабо пахло трубочным табаком, вином и мужским потом. Эта смесь была странно опьяняющей, и у Евы пересохло в горле. Он выжидающе смотрел на нее. Его взгляд не был грубым и высокомерным, но в нем ощущалась неизбежность.
– Вы умеете польстить девушке, – сказала она, ощущая слабость в коленях. – Многим парижским мужчинам стоило бы поучиться у вас.
– Уверяю вас, мадемуазель, это исключительно испанская черта, – отозвался он и заключил Еву в объятия. Потом он потянул ее за собой к облупленной стене дома и прижался к ней. Ева ахнула, когда он впился в ее губы.
Он слегка застонал, и Ева прикрыла глаза. Она боролась с головокружением, охватившим ее, пока они целовались, и чувствовала, что его напряженное тело жаждет большего. Ее защита рухнула, но секунду спустя он снова крепко взял ее за руку и повел внутрь.
Очевидно, в одной из верхних студий кто-то занимался стряпней, и сильный аромат пряностей был чувственным и манящим. Ступени и половицы скрипели у них под ногами, когда они пробирались через звуки гитарной музыки и болтовни за закрытыми дверями. Все это – незнакомое место, ее невинность и желание – сливалось в ее сознании вместе с восторгом и страхом перед чем-то неизведанным. Словно почувствовав это, он еще крепче сжал ее руку, властно и нежно увлекая за собой. Его прикосновение успокоило девушку. Ева позволила ему вести себя. В конце концов, она хотела оказаться здесь, напомнила она себе. Она добровольно пошла с ним.
Студия Пикассо находилась в дальнем конце коридора. Он повернул ручку и открыл тихо скрипнувшую дверь. Потом он протянул руку галантным жестом, приглашая ее войти.
Ева сделала два шага и остановилась, пораженная обилием картин, разбросанных и расставленных повсюду. Комната с большими окнами и облупившейся штукатуркой была усеяна большими и малыми полотнами, покрывавшими стены в буйном беспорядке. Мешанина цветов и оттенков заставила ее от изумления открыть рот. Она поднесла руку к губам, но не удержалась от невольного восклицания. Пикассо с довольным видом улыбнулся.
– Bienvenida[12], – сказал он и закрыл за ними дверь.
Запах краски и скипидара в замкнутом пространстве был особенно острым.
Пыльные окна студии, густо заляпанные брызгами краски, впускали в комнату мерцающий серебристый свет полной луны. Пикассо зажег масляную лампу на столе в центре комнаты, озарившую многочисленные полотна теплым желтым сиянием.
Некоторые картины висели ровно, другие – не очень, но в помещении явно не хватало свободного места для всех холстов. Кое-какие из них в несколько рядов были прислонены к стенам или сложены на столах вперемешку с листами эскизов. А несколько картин даже валялись на полу, словно мусор, вместе с коробками, склянками, тюбиками с красками и тряпками. Объем работы поражал воображение. Еве показалось, что комната символизировала мощный взрыв творческой энергии.
Но были и более мелкие детали, которые Ева смогла разглядеть, когда отдышалась. На полу стояла маленькая деревянная клетка, а рядом с ней располагались две грубо высеченных каменных головы на деревянных пьедесталах, явно древнего происхождения. Единственным настоящим предметом обстановки, кроме мольберта, была узкая кровать на металлической раме, закрытая красивым яблочно-зеленым одеялом с вышитыми красными розами и алой бахромой.
– Вы… живете здесь? – спросила она, повернувшись к художнику.
– Когда-то жил, теперь нет. Но моя душа до сих пор живет здесь.
Не вполне понимая, что он имеет в виду и как вообще следует реагировать на события этого вечера, Ева взяла эскиз, лежавший на столе. Он был откровенно эротичным: две женщины, раскрывавшие объятия перед звероподобной фигурой с локоном темных волос. Она еще никогда не видела таких чувственных рисунков и пришла в легкое замешательство. Пикассо невозмутимо смотрел на нее.
– Это сатир и его нимфы, – объяснил он.
Ева смотрела на него, борясь с наивным потрясением.
– Предполагается, что сатир – это вы?
– Если угодно.
– Я не понимаю.
Пикассо пожал плечами и обезоруживающе улыбнулся. Его реакция была уклончивой.
– Я смотрю на жизнь не так, как другие, – небрежно бросил он.
