– Я смотрю на жизнь не так, как другие, – небрежно бросил он.
– Очевидно, это так.
«Господи, я не должна здесь находиться», – подумала Ева, несмотря на свои предыдущие рассуждения. Это место было чуждым, холодным и, скорее всего, опасным. Ева внезапно устрашилась своей неопытности и, более того, возможного недовольства Пикассо. Но у каждого бывает свой первый раз, пришел безмолвный ответ, и ее сердце забилось чаще. Ее первый раз, здесь, с великим художником – это будет нечто такое, о чем она не забудет никогда. Ева дрожала, хотя изо всех сил старалась выглядеть зрелой женщиной. Она чувствовала, что ее мощно влечет к нему, и не могла противиться этому желанию, даже если бы захотела.
Ева отстранилась от мыслей, беспорядочно проносившихся в ее сознании. Пытаясь выиграть время и прийти в себя, она сосредоточилась на стопке больших холстов, сложенных на полу под окном. Это собрание картин было выполнено в глубоких темно-синих и серых тонах, и образы в центре каждого полотна выглядели угрюмыми, истощенными, лишенными всякой надежды. Они ничем не напоминали обаятельного и беззаботного мужчину, который привел ее сюда. За каждым персонажем как будто стояла скорбная и ужасная история, и в каждом из них Ева ощущала человеческую трагедию.
Ева совершенно не разбиралась в живописи, но она хорошо понимала, что трогает ее душу. Это были мощные образы, грубые и совершенно не похожие на кубистские полотна на выставке, тоже написанные его кистью. Ее тело откликалось на их внутреннюю драму, опережая разум. Почему он работал в двух таких разных стилях? Что это означало? Было ли это связано с его личной жизнью? Вопросы и эмоции теснились в ее голове, но она не осмеливалась строить догадки или спрашивать вслух. Пикассо явно был более глубоким человеком, чем показывал на людях.
Рядом со стопкой холстов находился портрет молодого темноволосого мужчины на голубом фоне, одетого в черное. Его бледное лицо было обращено к зрителю, в широко распахнутых черных глазах застыло жалобное выражение. Лицо было исполнено пронзительной печалью, которая привлекала ее почти так же сильно, как женские портреты.
– Да, как и сатир, это тоже я, – сказал Пикассо, нарушив молчание. Его тон вдруг стал сдержанным и застенчивым. Ева почувствовала в нем неожиданную уязвимость. – Это моя другая сторона.
«Две совершенно разных стороны одного и того же человека», – подумала Ева, пока сравнивала прихотливо-эротичный эскиз на столе с этим автопортретом, – уверенный молодой человек, красивый и чувственный, но вместе с тем чрезвычайно уязвимый.
Пикассо терпеливо ожидал ее реакции, но вместо этого она отвела взгляд и вернулась к остальным полотнам, расставленным вдоль стен. На последней картине в большой стопке была изображена в профиль голова мужчины с закрытыми глазами. Ее освещал желтый огонек единственной свечи. На виске можно было заметить темное отверстие от пули. Потрясенная, Ева повернулась к Пикассо. Его лукавая улыбка исчезла, лицо стало задумчивым и угрюмым. Боль, отражавшаяся в черных глазах, говорила о том, что он не хотел показывать эту картину. Возможно, он забыл, что она находится там.
– Кто это? – осторожно спросила Ева.
– Его звали Карлос Касагемас, – мрачно ответил Пикассо, приблизившись к ней. – Мы вместе приехали в Париж из Барселоны. Он был моим лучшим другом… пока не покончил с собой.
Он сменил тему, положив руки ей на плечи и крепко сжав их. В его хватке чувствовалась огромная сила. Теперь он держал ее, как хозяин, а его лицо дышало задумчивой чувственностью. Ева больше не могла думать, потому что стук сердца заглушал все мысли и чувства.
Пикассо освободил одну руку и начал медленно расстегивать ее белую блузку, не сводя глаз с ее лица. Он был совершенно не похож на мальчишек, которых она знала в Венсенне. Совершенно не похож на Луи. Потом он прижался к ней всем телом, как делал на улице. Его дыхание обжигало ей кожу, а теплые пальцы гладили кожу на груди. Она слегка отодвинулась и заставила себя оторваться от его взгляда.
– У меня не так уж много опыта, но то, как вы смотрите на меня сейчас, не похоже на взгляд художника на натурщицу, – нервно пробормотала она, ощущая бесполезность этих слов. – В конце концов, вы же пригласили меня сюда позировать для вас, не так ли?
Она тщетно пыталась подавить растущее возбуждение и мельком взглянула на кровать в алькове за занавеской. Когда она обернулась, Пикассо страстно поцеловал ее, и Ева с готовностью растворилась в его объятиях. Он снова поцеловал ее, заполнив ее рот своим языком, а потом его пальцы пробежались по затвердевшему соску, потом по другому.
– Я хочу видеть тебя всю, – произнес он с горловым испанским придыханием.
Что было самым желанным: его слава, непреодолимая привлекательность или властная манера? Ева не могла представить ничего подобного еще час назад, когда она стояла в актерской гримерной. Происходило нечто запретное и, несомненно, греховное. Это было неправильно, однако она хотела этого ничуть не меньше, чем он. Они двигались как единое целое – целуясь, прикасаясь друг к другу, обнимая друг друга, – к узкой кровати в углу комнаты. Их поцелуи становились все более настойчивыми, и Ева забыла о картине, об их разговоре, о любых сознательных мыслях. Грубая страсть, мелькавшая за поцелуями Пикассо, совершенно овладела ею. Она почувствовала, как ее тело раскрывается перед ним еще до того, как они разделись. Она ощущала потребность в нем глубоко внутри себя, когда он снимал ее юбку, чулки, лифчик и панталоны, когда он ласкал ее тело, умело задерживаясь на каждом изгибе и выпуклости. Пожалуйста, пусть я ему понравлюсь.
Пикассо на мгновение отпустил ее, чтобы раздеться самому. Потом он выпрямился, залитый лунным светом, обнаженный и ничуть не стыдящийся этого.
Они молчали. В словах не было необходимости.
Через минуту Пикассо нагнулся над ней, но, оставаясь по-прежнему сдержанным, с аккуратностью скульптора провел рукой по изгибам гибкого тела девушки. Его пальцы были инструментом художника, проворно двигавшимся по линиям ее тела. Рука продолжала двигаться до тех пор, пока все чувства Евы не обострились до крайности. Она вздрогнула, когда обнаружила нетронутое место между ногами. Когда он снова поцеловал ее, Ева услышала глубокий стон, зародившийся глубоко в ее горле.
В мигающем свете масляной лампы Пикассо заставил ее лежать под ним неподвижно. После поцелуев и томно-длительных ласк его язык отправился по следу, проложенному его пальцами, и желание окончательно вытеснило все остатки рассудка. Он ласкал ее в таких местах, о чем она не могла подумать даже в своих самых смелых фантазиях.
