а если ранение, отравление, в отряде же и дети! Представить, что партизаны тупые и сами этого не понимаю, я не могу. Опять сказки, что ли?
Мне помогают перенести Варю в палатку, где я ее устраиваю поудобнее, обнаружив там же пожилую медсестру, спокойно смотрящую на то, как я устраиваю девочку. У нас бы в госпитале старшая медсестра за такое убила бы. А тут она не старшая, а вообще единственная! И ничего, смотрит спокойно. Ну не бывает такого!
— Сережа, — зовет меня Варя, а у самой глаза такие жалобные. — Ты меня не бросишь?
— Не брошу, не оставлю я тебя, милая, — вздыхаю я, гладя ее по волосам. — Все в порядке будет.
— Приходи вечером, — вдруг говорит мне медсестра, — до тех пор поспит твоя нареченная без снов.
Я удивляюсь, но женщина оглаживает волосы Вареньки, отчего ее глаза закрываются, и через мгновение моя милая спит. Колдовство какое-то, не иначе. Я же сажусь рядом с ней, ожидая, когда начнутся кошмары, но они все не начинаются, что меня удивляет.
— Без снов будет спать, а вечером поговорим, — произносит женщина, одетая в сестринский наряд времен этой войны. — Иди покамест.
— Если что, зовите, — прошу я, выходя из палатки. И что теперь делать?
— А, доктор! — улыбается мне дядька Михайло. — Ну-кось, пойдем с нами на разведку! — предлагает он мне, вгоняя в ступор.
Я-то, конечно, соглашаюсь, но такого просто не может быть. Нигде и никогда — только пришедший в отряд, еще и ребенок, а его сразу же в разведку? Да быть такого просто не может, это чьи-то неумные фантазии! Но зовут, отчего бы не пойти, тем более оружие отбирать не спешат, смотрят уважительно, но как без интереса. Новенький в партизанском отряде, а на него смотрят без интереса! Охренеть не встать. Ладно, давайте смотреть кино дальше, потому что реальность такой быть абсолютно точно не может.
В группе двое молодых парней и дядька Михайло, ну и пацан еще, то есть я. Мы быстро знакомимся, причем более взрослые товарищи держатся со мной наравне. То есть на равных, а такое я уже и не знаю, как интерпретировать, потому что слов уже нет, не только цензурных, но и тех, которые не очень.
— А куда идем-то? — интересуюсь я, ожидая, что пошлют. Я бы послал.
— За дорогой понаблюдаем, — отвечает мне дядька Михайло, добродушно улыбаясь.
Интересно, где камера спрятана? Такого быть просто не может, и пусть я повторяюсь. Так не бы-ва-ет! Не могут эти люди вести себя со мной так, как будто мы тыщу лет знакомы, не могут так беспечно относиться к составу группы, не могут спокойно рассказывать о цели. Нет, пацан бы поверил, наверное… Может, это все действо на детей рассчитано? Напугать, почувствовать себя героем, а? Может такое быть или нет? Вот то-то и оно, что непонятно.
До шумного шоссе мы доходим небыстро, при этом у меня ощущение, что или дождик собирается, или тут тень какая-то странная. С обеих сторон дороги такое ощущение, что марево странное. Дядька Михайло исчезает с еще одним молодым, а второй, по имени Саша, остается со мной. Хочется говорить на втором командном, причем постоянно. В такой театральной постановке периферийного театра я еще не участвовал. Ладно, сыграем под пацана. Как там… «Ва-а-ау, разве-е-едка!»
Я отслеживаю перевозки на дороге, и вот что-то мне совсем не нравится в наблюдаемом. Туфта, если коротко. В некоторой хаотичности перевозок прослеживается логичная схема, при этом создается ощущение, что грузовики с солдатами ездят туда-сюда, чтобы создать ощущение переброски войск. То же касается время от времени проезжающих танков. Правда, с танками попроще: они точно одни и те же — латанные-перелатанные и явно небоевые. И номера, что у машин, что у танков одни и те же, в общем, туфта, на пацана рассчитанная. Может, и не на пацана, а на глупых партизан?
Один из грузовиков резко останавливается, заезжая, как по заказу, под деревья, гавкающий с ругательными интонациями водитель выскакивает из кабины, открывая капот. Я смотрю на этот подарок и не могу понять — это что, «на день рождения, но получишь сейчас»? В любом случае я не хочу отпускать такой подарок. Пацан во мне, что ли, играет?
— Сань, прикрой, — тихо произношу я, оставив автомат и скользнув к проезжей части с гранатой в руке.
— Стой, на, возьми, — Саша ссыпает мне в руки что-то колкое.
Похоже, это ежи маленькие, из гвоздей сделанные. Интересно. Слышал я, что делали такое во время войны, то есть не сюрприз. А вот автомат мне сейчас мешать будет, мне машину надо заминировать, чтобы рванула чуть погодя. Ну и побросать ежей, чем я сейчас и занимаюсь. Кстати, под брезентом живых нет, а, судя по всему, чучела из сена или еще чего для антуража. То есть машина — ловушка, но на кого?
— Машина пустая, — сообщаю я Саше, вернувшись. — Чучела там, видимость создают. Ловушка это.
— На нас? — удивляется юноша со взглядом горячим, едва не вызвав у меня смех.
— Нет, — качаю я головой. — Тут что-то другое. Пойдем-ка…
Мы немного отходим от дороги, когда я объясняю Сашке, что он должен уходить, а я посмотрю, что фрицы задумали. Мое предложение ставит его в тупик, отчего юноша лет девятнадцати на вид задумывается. Но времени на размышления уже нет, вдали, куда уехал как-то очень быстро починившийся грузовик, слышится звук взрыва, и ситуация на дороге резко меняется: из леса на той стороне дороги появляются солдаты, быстрым маршем двигаясь в сторону взрыва, охватывая территорию в стороне от нас.
— Что там? — интересуюсь я.
— Болото, — лаконично отвечает Саша. — На нас охотятся, что ли?
— Непохоже, — качаю я головой. Действия фрицев выглядят нелогично, хотя кино же, кто их знает…
— Кого-то ловят, — слышу я голос дядьки Михайло с задумчивыми интонациями. — Но не нас, — делает он простой вывод. — Кикимор, наверное. — Мы все смеемся.
Я вижу: дорога совершенно опустела, что происходит там, куда ушли фрицы, не видно. Но тут мое ухо ловит звук двигателя, и я привычно семафорю «стоп». Странно, но меня понимают. Вдруг со стороны, противоположной той, куда двинулись немцы, появляется легковушка, по виду — «Опель Адмирал», насколько
