да даже танки, что говорит о многом. Тут чуть ли не войсковая операция затевается, значит, точно против нас. Кто-то решил таким способом — на живца — вытянуть партизан из леса, и вполне могло получиться, если бы Сережа не настоял на разведке. Странно очень, ведь партизаны сами должны были о таком подумать, но не подумали.
Ближе к ночи движение становится все тише и тише, пока совершенно не замирает. Я некоторое время вглядываюсь в темноту, прислушиваясь к себе, но никаких ощущений у меня нет, кроме нежелания спать. Оно и понятно, я же весь день спала.
— Давай перекусим, — решает любимый, быстро делая бутерброды для меня и себя.
— Спасибо, — улыбаюсь я ему. — Воду будешь?
— Понемногу, — реагирует Сережа, — ну и поглядываем.
Поглядываем, да, как без этого-то? Мы здесь и лежим для того, чтобы поглядывать. Потихоньку темнеет, дорога пуста, тихо очень, только издали, кажется, что-то гудит. Но пока оно далеко, то и не важно. Сережа обнимает меня, прижимая к себе, отчего мне совершенно все становится не так важно. Главное — он рядом, а любимый меня от всего защитить сможет, я в этом абсолютно уверена.
Доев, просто лежим рядом, как будто и нет вокруг никакой войны. Хочу лежать рядом с Сережей хоть вечно и не хочу всей этой беготни, пальбы и совершенно неправильной реальности. Я очень хорошо его чувствую: его руки, его ласку и заботу. Мне бы так в прошлой жизни, да я бы за такое душу бы продала. Хотя где-то на дне души дремлет совершенно детское желание мамы. Чтобы погладили и доченькой назвали, но это невозможно. Здесь тоже невозможно — сироты мы с Сережей, сироты…
Сил моих нет, на самом деле, когда уже все разрешится? Не знаю, но чувствую — уже скоро, совсем скоро что-то случится, отчего наша жизнь совершенно изменится. Кстати, гудящий звук стал, по-моему, громче, издали виден свет фар. Одновременно с этим растет предчувствие перемен. Оно усиливается по мере приближения утробно рычащей машины. Вскоре можно увидеть легковушку, идущую следом за бронетранспортером. Натужно ревет как раз он, отчего вряд ли кто-то может что-то расслышать. Я поворачиваюсь, удобнее беря винтовку, но мой палец соскакивает, задевая спусковой крючок, отчего звучит выстрел, почти не слышный в реве мотора.
Ой…
Сергей
Выстрел прозвучал внезапно, но оказался «золотым». Легковушка резко со звоном стекла и скрежетом металла ткнулась в задницу бронетранспортеру, отчего тот по какой-то причине решил протаранить дерево совсем близко от нас. Я резко прыгаю вперед из положения лежа, зашвыривая гранату в транспортер.
— Михайло! Гаси бэтээр! — совершенно не соображая, что кричу, отправляю вторую гранату вслед за первой, а сам бегу к легковушке, по какой-то причине перевернувшейся.
Глухо гремят взрывы, транспортер не подает признаков жизни. Дергаю дверь машины, сразу увидев внутри офицера эсэс с каким-то очень толстым кожаным портфелем. Рядом с офицером обнаруживается еще один, сейчас с ужасом смотрящий на меня. С таким выражением лица он отправляется к своим предкам на встречу, потому что удар сдержать я не успеваю. Но вот тот, который без сознания, почему-то кажется мне очень интересным, поэтому я выдергиваю его из машины. Теперь надо как-то дотащить тело до леса, но сначала нужно прочитать, кто это вообще. Документы у него в кармане, заодно и пульс проконтролирую. А… не проконтролирую, он себе шею свернул.
— Что тут, парень? — интересуется дядька Михайло.
— Три трупа, — коротко отвечаю я, изучая обнаруженные бумаги.
По-немецки я, может, и плохо, но вот слово «Абвер» говорит само за себя. Коллега, значит. И вот это очень плохо, потому что военная разведка вкупе с высоким званием — это очень-очень плохо.
— Дядька Михайло, — обращаюсь я к партизану, — хватай портфель и быстро бежим отсюда. За этого нас будут ловить очень активно.
— А кто это? — не понимает наш то ли товарищ, то ли конвоир.
— Разведка военная, абвер, — отвечаю я ему и машу рукой Варе. — Бежим скорее.
— Это точно, — отвечает мне дядька Михайло. — Второй раз с тобой, и опять бегать.
— Кисмет, — рефлекторно реагирую я, на что Варенька улыбается.
Я забираю у нее винтовку, после чего мы начинаем движение. Слава богу, фриц сдох и тащить его не надо, но вот его портфель… портфель у него штука важная, поэтому очень быстро бежим. Замечаю, кстати, что дядька Михайло устает, потому начинаю его переводить на бег по привычному методу. Были бы десантом — пели бы задорную песенку Винни-Пуха, а так надо бежать молча.
— Шагом, — командую я, переходя на шаг. — Дышим, восстанавливаем дыхание, не останавливаемся.
— Поняла, — кивает Варенька.
Побледнела она или кажется мне это? Но выхода в любом случае нет, нужно шевелиться очень быстро, иначе нас убьют и ребят, кстати, тоже, потому что за своего фрицы будут мстить любой ценой. Настолько я помню стандарты заклятых друзей, нам кто-то вроде майора попался, а это звание очень высокое. Несмотря на то, что машину я заминировал, бежать надо, и бежать быстро.
К базе мы подбегаем уже полудохлые, но вариантов нет, поэтому несемся к штабной землянке. Я только надеюсь на то, что у партизан рация есть. Что за документы у фрица — мне неизвестно, но вряд ли целый майор или кто повыше будет таскать бумаги местного значения. Значит, это что-то важное…
— Что у вас? — становится серьезным товарищ Андрей.
— Бу-бу… — пытается доложить дядька Михайло.
— Абвер, — лаконично говорю я, выкладывая на стол бумаги офицера. — Портфель.
— Ну-ка, покажи, — тянется к портфелю наш командир.
Я еще раз напоминаю себе, что вокруг нас «кино и немцы», потому стрелять не надо и сильно удивляться тоже. Я только обнимаю Вареньку, давая ей возможность расслабиться, потому что дышит моя девочка заполошно, а дядька Михайло, отдышавшись, докладывает. И получается по его докладу, что мы с Варей герои, чуть ли не былинные богатыри, одной левой такого матерого зверя завалившие. То есть сказки продолжаются.
А вот дальше происходит то, чего я совсем не ожидаю, несмотря на то что слышал о таких случаях. Бывали случаи на фронте, да и у партизан. Но вот чтобы так, с ходу, без проверки, а только по
