не погоду. Потом один за другим они сели в автомобиль: сержант — за руль, лейтенант — на пассажирское сиденье.
Машина мягко тронулась с места. Я тут же уставился в окно, провожая взглядом катер пограничников, который медленно отдалялся от причала. Силуэт Саныча, фигура Кирилла, корпус катера — всё это быстро уменьшалось, растворяясь в расстоянии. Странное чувство, блин, будто только что закрыл одну дверь, а что ждёт за следующей — пока неизвестно.
Я почувствовал на себе взгляд и понял, чей это, даже не поворачивая головы. Лейтенант, сидевший впереди, смотрел на меня через зеркало заднего вида. Смотрел внимательно, изучающе.
Я поймал его взгляд и тут же подмигнул в ответ, давая понять: вижу тебя, не напрягайся. Лейтенант хмыкнул, слегка приподнял бровь, а затем всё-таки решился:
— Афанасий Саныч, а можно вопрос задать?
— Можно Машку за ляжку, — не задумываясь, ответил я. — А вопрос — задавай.
Он усмехнулся, а слово взял уже второй — сержант, сидевший за рулём. Тот вообще-то тоже то и дело поглядывал на меня, явно сдерживая любопытство.
— Ну… если не секрет, конечно, — начал он осторожно. — Скажите, а как вы вообще в море-то оказались? Да ещё и в таком виде…
Он на секунду замялся, подбирая слова.
— Вы ничего не принимали? Ну… — мент тут же поспешил уточнить, — вроде, вы трезвый, конечно, но мало ли… Просто, понимаете, любопытство жутко распирает.
Я усмехнулся, откинулся на спинку сиденья и снова посмотрел в окно.
Любопытство их распирает…
Я бы даже и удовлетворил это любопытство — если бы точно знал, что отвечать.
Но вот в том-то и дело, что ответа у меня самого до сих пор не было. Да и откуда бы ему теперь взяться?
— Сержант, — сказал я, наконец, — да чёрт его знает, как я там оказался.
Я посмотрел на его отражение в зеркале заднего вида и слегка улыбнулся.
— Мне уже лет столько, что я, как рыбка: память дырявая. Раз — и всё, сразу же забываю.
Сержант хмыкнул, но было видно, что такой ответ его совершенно не устраивает.
— Не, ну не может же быть так, что… — начал он было развивать свою мысль.
Мент явно подбирался к очередному вопросу, но на полуслове осёкся, хотя и продолжил на меня пялиться. Я же снова чуть улыбнулся.
— Сержант, а сержант. Ты лучше на дорогу смотри. Ночь, асфальт неровный, всякое может быть.
Он, услышав это, даже слегка заёрзал на водительском сиденье, а сиденье, надо сказать, было явно мягкое и удобное. Всё-таки иномарка — не наш старый добрый УАЗик, где едешь, будто на табуретке, и каждая кочка в позвоночник отдаёт.
Но, поразмыслив секунду, мент всё-таки прислушался к моему совету. Любопытство любопытством, а дорога есть дорога.
Он вернул взгляд вперёд, сосредоточился на трассе. Машина неслась сквозь ночной город — туда, где меня уже ждали вопросы, на которые пока не было ответов.
Мне вопросов менты больше не задавали, но начали вполголоса шушукаться между собой. Они-то говорили тихонько, но от моего слуха скрыться не смогли. То ли организм очнулся, то ли мозг перестал лениться, но слышал я теперь прекрасно. Поэтому каждое слово, сказанное сержантом лейтенанту, до меня дошло безо всяких усилий.
— Слушай… — начал сержант. — А может, нам с ним видос записать, а?
Мент даже слегка оживился, видно было — мысль его зацепила.
— Прикинь, блин, как интернет взорвёт, — продолжил он с азартом. — Это же бомба будет, конкретная. Я тебе отвечаю.
Лейтенант мельком глянул на него, потом коротко усмехнулся, правда, без особого веселья.
— Взорвёт, — спокойно согласился он. — Только тебе что, только что не сказали: доставить его тихо и без цирка? Или ты хочешь, чтобы тебя потом начальник на лоскутки порвал?
Сержант замолчал. Было видно, как он переваривает услышанное. Энтузиазм у него слегка поубавился, но до конца не испарился.
Видимо, поэтому лейтенант, не дожидаясь ответа, добил тему:
— А если ты ещё и на телефон это всё снимать начнёшь, — продолжил он, — то без погонов останешься быстрее, чем думаешь. Я тебе это как есть говорю. Так что даже не смотри в эту сторону.
Сержант поморщился, поёрзал, охваченный каким-то странным энтузаизмом, потом пожал плечами.
— Да не, ну чо ты форсишь тему… — пробормотал он. — Я же так, для прикола чисто. Может, своим только показать. Домашним.
— Ага, домашним. Давай обойдёмся без этого, — отрезал лейтенант.
Сержант ещё секунду посидел молча, потом кивнул, соглашаясь. Видно было, что спорить он не собирался.
И ведь я всё это слышал. Слышал отчётливо.
Но, если честно, половину из сказанного я понимал с трудом или не понимал вовсе. Что за «видос», что за «интернет взорвёт»? Почему из-за какого-то телефона можно без погонов остаться? Все это звучало как набор слов из будущего, к которому я ещё не успел привыкнуть.
В детстве у меня была бабуля — царство ей небесное. Женщина она была старая, из тех, кто родился и вырос при царе, при Николае. Для меня, пацана, это вообще казалось чем-то былинным, из сказок или из учебников по истории, но для неё это была просто жизнь.
Всю свою долгую и, чего уж там, непростую жизнь бабуля прожила в деревне. Настоящей деревне, не в пригороде и не в посёлке, а именно в деревне. Той, что с печью, огородом, сеновалом и дорогой, по которой весной без сапог лучше было не соваться. В большом городе она так и не была ни разу. Ни в столице, ни даже в областном центре. Мир для неё заканчивался на ближайшей станции и базаре по воскресеньям.
Так вот когда я приезжал к ней летом, пацаном, она иногда такие словечки мне вворачивала, что я сидел да глазами хлопал. Слова, вроде бы, русские, а смысл — как в тумане. И вот так скажет, глянет на моё недоуменное лицо, и только рукой махнёт: мол, вы, молодёжь, всё равно не поймёте.
Тогда я это списывал на возраст, на старину, на разницу поколений. Но сейчас, сидя на заднем сиденье полицейского автомобиля, я вдруг поймал себя на чётком ощущении дежавю.
Менты говорили на русском языке. На моём языке. Почти все слова я знал. Но вот смысл некоторых фраз ускользал целиком. «Интернет», «видос», «форсить»… Эти слова звучали так, будто их вообще не должно было существовать.
Особенно меня зацепило одно. Между делом, как что-то само собой разумеющееся, они сказали, что на телефон можно что-то снимать.
Снимать… на телефон. Я даже мысленно хмыкнул. Представил себе трубку и диск. Можно говорить, можно слушать, а ещё
