головой обо что-нибудь.
— Михаил Анатольевич! — начала я, едва сев. — Вы не представляете, что ночью было!
Он замер с кружкой у рта.
— Да-а? И что же вчера было?
— Медведь приходил на пасеку! Огромный! К ульям полез, я сама видела. Я сначала думала, может это Палкан, но нет, Палкан все-таки собака, а этот был такой… ну… медведь настоящий. Наглый. Крупный. Очень самоуверенный тип.
Зоя у печки повернулась так резко, что ложка звякнула о кастрюлю. Михаил медленно поставил кружку. Лицо у него осталось спокойным, но почему-то уши слегка покраснели. Может, от горячего чая?
— И что же вы сделали? — спросил он слегка кашлянув.
Я выпрямилась, положила ладони на стол и постаралась выглядеть скромно. Скромность меня не поддержала.
— Я его прогнала!
— И как же?
— Лопатой!
Зоя сдавленно кашлянула. Михаил поднял руку к шишке, почесал ее, посмотрел в окно, потом на меня.
— Молодец, Пчелкина. Пятерка тебе, за защиту пасеки от наглых вредителей.
— Правда? — я расплылась в улыбке, потому что похвала от Медвежича была почти как золотая медаль. — Он, знаете, так на меня посмотрел! Будто обиделся…
— Может, характер у него такой. Ну или не ожидал такого отпора…
— Наглый у него характер. Пришел чужие ульи разорять, а потом еще и обижается.
Михаил снова потянулся к шишке, а Зоя отвернулась с подозрительно дрожащими плечами. Я решила, что ее просто распирает от гордости за меня.
После завтрака Михаил сообщил, что геройства с лопатой на сегодня достаточно и мы идем смотреть медоносы. Я радостно схватила дневник, карандаш, бутылку воды и панамку.
Лес утром был совсем другим: теплым, зеленым, пах хвоей, травой, влажной землей и цветами. Мы шли сначала по краю поляны, потом по узкой тропе между березами, Палкан трусил впереди, время от времени возвращался проверить меня, а Михаил шагал рядом, придерживая ветки, чтобы они не хлестали меня по лицу.
Он показывал иван-чай, объяснял про кипрей, про клевер у луга, про донник, который любили пчелы, про сроки цветения и медосбор. Я записывала, старалась не отставать и не пыхтеть. По высокой траве идти было тяжеловато: юбка цеплялась, кроссовки проваливались в мягкую землю, солнце грело макушку через панамку, и я все чаще делала вид, что останавливаюсь ради записи, а не потому, что я дышала как астматичная корова на прогулке.
— Устали? — спросил Михаил, когда я в третий раз присела на корточки возле клевера и стала очень долго писать слово «медонос».
— Я изучаю медонос.
— Медонос уже изучен вдоль и поперек еще вначале луга.
— Тогда я закрепляю материал.
Он протянул руку. Я посмотрела на его ладонь, потом вложила в нее свою. Он помог мне подняться так легко, будто я весила не больше той самой булочки с корицей, а я, между прочим, после Зоиных завтраков была очень даже тяжелой булочкой. Рядом с ним это не ощущалось неловко. Он не кряхтел, не делал вида, что совершает подвиг, не шутил про мои формы. Просто подал руку, подтянул, придержал за локоть, пока я не встала ровно. И вот от этой простой естественности у меня почему-то чаще сбивалось дыхание, чем от подъема на склон.
— Михаил Анатольевич, — сказала я, когда мы спускались к лугу, где над фиолетовыми свечками иван-чая уже кружили первые пчелы, — если я упаду второй раз за два дня, вы меня отчислите с практики?
— Нет.
— А что сделаете?
— Поймаю.
Я споткнулась на ровном месте. После такой фразы даже камень бы споткнулся, а я всего лишь человек, причем человек с уставшими ногами, рюкзачком и через чур активным интересом к своему руководителю практики. Михаил успел подхватить меня под локоть, пальцы легли уверенно, горячо, и мы оказались близко. Очень. До неприличия близко. Я подняла голову, он смотрел вниз, и на секунду луг, пчелы, Палкан, дневник, шишка на его лбу — все отступило куда-то в сторону.
— Я, кажется, усвоила материал, — пробормотала я.
— Какой?
— Что вы хорошо меня ловите.
Он не улыбнулся, но взгляд у него стал темнее, глубже, и воздух между нами сделался густым. Я слышала собственное дыхание, слышала пчел в цветах, слышала, как где-то далеко скрипнула ветка. Михаил медленно поднял свободную руку, будто хотел убрать прядь волос с моего лица. Или мне это только показалось. Я не успела разобраться.
Палкан впереди резко зарычал.
Михаил изменился сразу. Его ладонь на моем локте стала жестче, спина выпрямилась, голова чуть повернулась к лесу. Все тепло, которое только что было между нами, собралось, сжалось и превратилось в напряжение. Я тоже посмотрела туда, куда смотрел он. Сначала ничего не увидела. Только тень между деревьев, полосу солнечного света на траве, движение листьев. Потом услышала низкий рык.
Из-за сосен вышел волк.
Крупный. Спокойный. Совсем не похожий на испуганного дикого зверя, который случайно наткнулся на людей. Он смотрел прямо на нас, и у меня по спине прошел холодок, хотя солнце все еще грело плечи. Палкан стоял впереди, шерсть на загривке поднялась, клыки оскалены, но даже он не бросался на волка. Михаил медленно повернулся к лесу.
— Лена, — сказал он низким, жестким голосом. — Медленно иди за меня.
Я послушалась.
Отступила за его спину, сжимая дневник так, будто он мог защитить от волка. Волк сделал шаг. Потом еще. Его глаза не отрывались от Михаила. Воздух вокруг стал тяжелым.
— Михаил Анатольевич… — прошептала я, и собственный голос показался чужим.
— Тихо.
Волк бросился.
Михаил шагнул вперед, закрывая меня собой, и вдруг его плечи дернулись, будто под кожей прошла волна. Рубашка треснула по шву. Пальцы почернели, вытягиваясь в страшные когти, а из груди вырвался такой рык, что у меня подогнулись колени.
А потом Михаил Анатольевич Медвежич начал превращаться в медведя.
Глава 9
Михаил
Я обратился в зверя в тот момент, когда волк прыгнул на нас.
До этого еще оставалась возможность оставаться человеком: закрыть Лену собой, отпугнуть рыком, дать Палкану команду, сделать шаг, второй, выиграть секунду, чтобы она успела отступить к тропе. Но чужак выбрал броситься на нас.
Он не просто вышел из леса на запах людей и пасеки, не случайно забрел на мою землю, не ушел после предупреждения, а метнулся вперед низко, зло, с оскаленной пастью, и в этой серой тени, летящей через траву, я почуял не зверя, а оборотня. Голодного, дурного от дикой силы и собственной наглости.
Он смотрел и целился туда, где за моей спиной стояла Лена, сжимая дневник практики так, будто тонкая тетрадь могла остановить клыки. И во мне все
