С приходом Франклина Рузвельта, который позволил правительству вмешаться в процесс, страна снова начала развиваться. В 1970-х годах, когда инфляция взлетела, а экономический рост замедлился, западные общества стали жертвой чрезмерного государственного вторжения в экономику. Этому поспособствовали меры контроля заработной платы и цен и другие средства, которые на самом деле только ухудшили ситуацию. В результате возникла потребность в новом подходе к формированию экономики и раскрытию потенциала частного сектора. Во многих странах третьего мира государственный социализм привёл к полному застою, поэтому к 1980-м годам реформы Рейгана и Тэтчер воспринимались как действенный выход из сложившегося положения. Сейчас маятник качнулся в обратную сторону – появилось ощущение, что рынки не в состоянии решить проблемы растущего неравенства и отсутствия гарантий занятости, которые вызваны нескончаемыми технологическими изменениями и иностранной конкуренцией. Эти проблемы требуют государственных решений.
Изменила ли пандемия настроение общества? Предыдущие потрясения системы породили предчувствие масштабных перемен, которые сопровождались лишь косметическими изменениями в политике. Во время азиатского финансового кризиса конца 1990-х годов экономист Пол Кругман в своём эссе в журнале Fortune предупредил, что, если азиатские страны не примут радикальных мер (например, не введут контроль над своей валютой), «мы можем столкнуться со сценарием настоящей депрессии – такого спада, который 60 лет назад разрушил экономику, дестабилизировал правительства и в конечном итоге привел к войне». Когда в 2000 году лопнул пузырь доткомов, уничтожив 5 триллионов долларов капитала, многие предсказывали конец одержимости технологиями и Интернетом. После мирового финансового кризиса Мартин Вулф, главный экономический обозреватель FT, заявил: «Ещё один идеологический бог потерпел поражение», а Тим Гайтнер, министр финансов, пообещал: «Капитализм изменится». Но после каждого кризиса экономику удавалось подлатать, и дело продолжало идти своим чередом. А можно ли и сейчас поступить точно так же?
Безусловно, это возможно. Однако пандемия возникла в тот исторический момент, когда недовольство экономической системой слишком усилилось. Кругман, Вулф и Гайтнер точно описывали хрупкость системы, указывая на её недостатки и опасаясь, что один из них неумолимо приведёт к обрушению. И всё же, вопреки их опасениям, структурных преобразований почти не проводилось. В обществе сложилось мнение, что «альтернативы нет», как говорила Маргарет Тэтчер, чтобы прекратить дебаты о свободной рыночной экономике. Она так часто использовала этот лозунг, что некоторые из её коллег по кабинету прозвали её TINA (There Is No Alternative).
Эта фраза отражала дух времени, почти марксистскую идею исторической неизбежности – за исключением того, что в «конце истории» идеологией выступал капитализм, а не социализм. Причём это касалось не только Тэтчер. Почти каждый западный лидер считал, что глобальный капитализм проник в нашу жизнь как воздух. С ним не нужно было бороться – с ним просто следовало смириться. Крах коммунизма только укрепил этот тезис. «Мы не в силах остановить глобальные изменения, – объяснял американскому народу президент Билл Клинтон, подписывая в 1993 году Североамериканское соглашение о свободной торговле. – Мы не можем остановить международную экономическую конкуренцию. Мы можем лишь использовать эту энергию в своих интересах».
Когда в 1999 году вышла книга Томаса Фридмана «Лексус и оливковое дерево», капитализм находился на пике популярности. Это была эпоха бума доткомов и Вашингтонского консенсуса – набора реформ свободного рынка, которые богатые страны насаждали более бедным. Фридман объяснил, что большинство развивающихся стран рассматривают новую формулу экономического процветания как «золотую смирительную рубашку». Тщательно продуманные реформы оставляют мало возможностей для отступления, но если страны играют по правилам и делают то, что от них требуется, они получают огромную выгоду. По определению Фридмана, в смирительной рубашке «экономика растёт, а политика сокращается». С годами, однако, люди перестали ощущать в ней необходимость. Более того, они заметили, что некоторые страны поступают иначе и всё равно добиваются успеха.
Возьмём хотя бы Китай, самую быстрорастущую экономику планеты за последние двадцать лет (вернее будет сказать – самую быстрорастущую крупную экономику в истории). Эта страна следовала особому сочетанию капитализма, государственного планирования, открытости и диктатуры. Её экономика росла, но вместе с ней рос и политический контроль. (Николас Кристоф из New York Times назвал эту систему «рыночным ленинизмом»). Прокладывая свой собственный путь, Китай стал второй по величине экономикой в мире, доминируя в таких традиционных отраслях, как производство стали и цемента, а также превратился в ведущего игрока в мире компьютеров, телекоммуникаций, социальных сетей и даже искусственного интеллекта. Наблюдая за подъёмом Пекина, легко понять, почему многие лидеры во всём мире считают, что Маргарет Тэтчер ошиблась. Альтернатива существует.
Успехи Китая не менее важны, чем неудачи Америки. Освобождение рынков в последние десятилетия привело к росту и инновациям, но одновременно с тем вызвало обнищание государственного сектора, рост неравенства, тенденцию к монополиям и политическую систему, купленную богатыми и влиятельными людьми. И теперь, во время пандемии, многие граждане США воочию убедились в наличии изъянов. Слабое, плохо функционирующее государство; неравный доступ к системе здравоохранения; механизмы предоставления помощи, которые помогают людям с достатком и связями гораздо быстрее и больше, чем тем, кто работает за зарплату. Озарение началось с мирового финансового кризиса, когда за обрушение системы наказали самых уязвимых, а не виновных. Среди тех, кто получил финансовую поддержку, оказалось непропорционально много состоятельных людей или людей со связями. Дважды за последние годы, в 2008–2009 и 2020 годах, федеральное правительство потратило несколько триллионов долларов на спасение крупных компаний и поддержку активов самых богатых американцев. При этом призывы потратить несколько миллиардов на дошкольные учреждения или жильё для малоимущих неоднократно наталкиваются на серьёзные опасения по поводу стоимости или возможного отрицательного эффекта от предоставления помощи населению. (Почему этот эффект не вызывает беспокойства, когда Федеральная резервная система оказывает поддержку тем, у кого есть акции и облигации?) Мы привыкли к американскому капитализму, пронизанному особыми правилами и чрезвычайными исключениями. И всё равно нам говорят, что всё хорошо. Система работает прекрасно.
Плати, чтобы играть
В самом начале пандемии Норвежский университет науки и технологии опубликовал в Facebook [3] сообщение, призывающее всех своих студентов, обучающихся за рубежом, вернуться домой, добавив: «Особенно если вы находитесь в стране с плохо развитой системой здравоохранения и инфраструктурой и/или коллективной инфраструктурой, например, в США». Позднее университет удалил упоминание об Америке, потому что понял, что допустил оплошность – случайно сказал правду.
К концу марта 2020 года, когда американцы поняли, что кризис достиг серьёзных масштабов, обеспечение населения тестами на COVID‑19 не должно было составить труда. В конце концов, Америка тратит на здравоохранение почти в два раза больше средств, чем большинство других развитых стран. Вместе с тем в Соединённых Штатах
