ним, как образцовая жена. Сонная улыбка, потягивание. Урок №3: «Искусство маленькой лжи». Она прошла на кухню. Кофе. Сэндвич. Яблоко. Механические, выверенные движения. Пока Марк чистил зубы, она отправила Марине Францевне лаконичное сообщение: «Марина Францевна, доброе утро. Сегодня не смогу. Внезапно плохо себя чувствую. Все уроки перенесены, список у администратора».
– Всё в порядке? – спросил Марк, выходя из ванной и садясь за стол.
Она повернулась к нему, сделав чуть более бледное, чем обычно, лицо. Урок №8: «Объясни свою холодность физическим состоянием».
– Голова раскалывается, – сказала она, слегка потирая виски. – Кажется, мигрень. После того как отведём Виктора, я, наверное, вернусь в постель.
– Может, к врачу?Он смотрел на неё с заботой, и она ощущала его беспокойство – тёплую, густую волну.
– Нет, просто схожу в салон, – она положила руку на его, применив Урок №23: «Тактильный контакт успокаивает». – Но ты не мог бы забрать Виктора из сада сегодня? И покормить его ужином?
Это была идеальная ложь. Она давала ей законное алиби на весь день, вызывала у мужа желание позаботиться и снимала все подозрения. «Поход в салон» – святое дело для любой женщины, даже для той, чьё истинное лицо испещрено узорами не-смерти.
– Конечно, без проблем, – он улыбнулся, полностью попавшись на крючок. Урок №34 сработал безупречно: «Закончи сложный разговор на оптимистичной ноте».
Проводив их обоих, Лира осталась одна в тихой квартире. Она подошла к окну, глядя на просыпающийся город. Где-то там, в Париже, в частном зале ресторана, накрывали стол на имя «Авель». Где-то летели её вороны с приглашениями для Войны, Голода и Чумы. А здесь, в этой уютной, душной клетке, она готовилась к встрече, которая могла либо отсрочить Концы, либо приблизить его.
Она не чувствовала страха. Только холодную, безразличную решимость. Она была Смертью. И пришло время напомнить об этом всем, включая тех, кто считал себя её коллегами.
Она повернулась от окна. Теперь предстояло выбрать платье. Для встречи такого уровня требовался соответствующий дресс-код.
Один час. Шестьдесят минут, чтобы превратиться из заурядной учительницы пения в существо, способное одним видом положить на лопатки три другие апокалипсические силы.
Мавт стояла перед шкафом. Её человеческая одежда – бежевые платья-футляры, белые блузки, строгие брюки – висела ровными рядами, как униформа. Это был камуфляж. Сегодня же требовался доспех. И оружие.
Она прошла мимо них и открыла потайное отделение в глубине шкафа, за вешалками с зимней одеждой. Там висело то, что Бальтазар с маниакальной ухмылкой называл её «аварийным фондом». Вещи, купленные через его тёмные каналы, без примерок, по точнейшим меркам. Инвестиция, как он говорил, в её «репутацию».
Её пальцы скользнули по ткани. Шёлк. Кашемир. Кожа высочайшей выделки. Она отвергла облегающее чёрное платье – слишком откровенно, слишком по-демонически. Отбросила строгий костюм-тройку – слишком по-человечески, скучно.
И тогда она нашла его.
Платье цвета ночной грозы, глубокого тёмно-серого, почти чёрного, но с едва уловимым холодным стальным отблеском. Его крой был безупречно простым и безумно сложным одновременно. Оно облегало фигуру, не стесняя движений, с длинными рукавами и высоким воротником, скрывающим шею. Ткань была упругой, эластичной – в нём можно было сражаться, бежать, убивать. И при этом оно кричало о безумной, нечеловеческой роскоши. Это было платье-заявление. Платье-приговор.
Она надела его. Ткань легла на её тело, как вторая кожа. Холодная и гладкая. Идеально.
Далее – обувь. Никаких шпилек. Только низкий, идеально устойчивый каблук на ботфортах из самой мягкой кожи. В каблуках были скрытые полости – давно забытая технология для микроплёнок или ядов. В её случае они были пусты, но сама возможность утешала.
Она собрала волосы в тугой, низкий пучок, обнажив черты лица. Никаких украшений. Её «украшениями» были бледная, лишённая кровинки кожа и бездонные глаза. Этого было более чем достаточно.
Мавт повернулась перед зеркалом. Отражение было пугающим. Это не была Лира. Это было нечто среднее между верховным жрецом и наёмницей элитного класса. Существо, для которого понятия «мода» и «смерть» слились воедино. В этом образе была и элегантность, и угроза. Роскошь, за которой стояла бездна.
Она представила, как войдёт в зал. Как Война, привыкшая к кровавому хаосу, увидит эту ледяную, безупречную строгость. Как Голод, вечно жаждущий, узрит нечто, чего нельзя потребить. Как Чума, несущая разложение, столкнётся с абсолютной, нетленной чистотой.
Уголки её губ дрогнули в подобии улыбки. Да, это сработает. Она заставит их почувствовать себя именно тем, чем они были на самом деле – грубыми, хаотичными силами. А она… она будет выглядеть как их законная повелительница. Та, что приводит любой хаос к единому, неумолимому финалу.
В кармане платья беззвучно завибрировал телефон. Сообщение от Бальтазара: «Стол накрыт. Ад ждёт с нетерпением. Ты уверена?»
Мавт не ответила. Она взглянула на часы. Пора. Она подошла к окну в гостиной, выходящему на глухую стену соседнего дома. Ей не нужно было тайком вылезать через форточку. Она была хозяйкой здесь.
Она сделала шаг вперёд – и растворилась в воздухе, оставив после себя лишь лёгкое колебание пылинок в солнечном луче, пробивавшемся в пустую квартиру. Её физическая форма, невесомая и неосязаемая, устремилась сквозь пространство, к точке на карте, отмеченной как «Alain Ducasse au Plaza Athénée».
Саммит Всадников Апокалипсиса начинался.
***
Она материализовалась не из тени и не из воздуха. Она просто появилась, словно всегда стояла в резной дубовой арке, ведущей в Salle Privée. Дверь позади неё была закрыта. Воздух в зале застыл.
Это было не просто помещение. Это был шедевр. Стены, обитые шелком цвета спелого бордо, поглощали свет от хрустальных бра, создавая иллюзию глубины. Потолок, расписанный фресками с золотой поталью, изображал безмятежных пастухов и нимф – насмешливый контраст гостям, собравшимся под ним. В центре стоял овальный стол из полированного эбенового дерева, накрытый безупречно белой скатертью из дамасского льна. На нём – хрустальные бокалы тончайшей работы, фарфор с кобальтовой росписью и единственная роза в серебряной вазе, её алые лепестки казались каплями свежей крови на снегу. Воздух был густым и тихим, пахнул старыми винами, трюфелями и безмолвным напряжением.
Их было трое.
У окна, спиной к панораме ночного Парижа, сидела Чума. Девушка с волосами белизны первого снега, ниспадавшими до пояса. Её платье было стерильно-белым, простого кроя, но из такой дорогой ткани, что она казалась высеченной из мрамора. Её кожа была фарфоровой, почти прозрачной, а глаза – бледно-сиреневыми, как предрассветное небо. От неё веяло холодком запустения и горьким ароматом увядающих полевых цветов. Она не двигалась, её тонкие пальцы лежали на столешнице, и казалось, будто сама пыль веков оседает вокруг неё.
Напротив,
