пор истинное положение вещей будет как для «правых», так и для «левых» оставаться, в сущности, непонятным, покуда первые не порвут, наконец, с методом опорачивания высших ценностей и не признают примата религии, церкви и национально-исторической воли над принципами организации власти и политического строя, т. е. не отойдут от своего реакционного нигилизма, а вторые, со своей стороны, не увидят и не примут всего непреходящего существа русского положительного миросозерцания. Лишь в этой обоюдной метаморфозе можно обрести основание для социально-партийного замирения, столь нужного для будущей русской государственности. Но ей пока что противоречат как упорство социалистических кругов, сознательно не желающих порвать с миросозерцательными основами своих формальных социологических положений, так и косность правых течений, по-прежнему руководствующихся в своих реставрационных планах лжеподобием охранения – правым антииерархическим самочинством, что ведет к полному выпадению этих течений из строя действительной культуры и обусловливает их враждебность к ней.
Последние обстоятельства особенно ясно подчеркивают непоправимый кризис бывшего правящего класса. Опираясь, с одной стороны, на православие, пытаясь сделать из усилившегося религиозного движения духовный оплот реакции и опираясь на него, как на примитив русской истории, реставрационный легитимизм, распадающийся уже на несколько толков, в то же время, в сфере политической соответствующего возвращения к примитиву народно-госудаственного творчества вовсе не желает, а наоборот, пытается возможно скорее подставить готовые формальные схемы там, где должна быть поставлена проблема власти и государствоустроения во всем ее объеме и творческой непосредственности. Момент легитимизма, сам по себе м. б. и неоспоримый в идейно-практической концепции монархии, в современных условиях России является лишь мертвой, но в то же время и вызывающей формулой. Кризис русского монархизма очень глубок; он связан как с помутнением самой монархической идеи в широких массах, так и с лично-общественным разложением недавних носителей верховной власти, выпавших из сферы русской культуры, а также кругов близ них стоявших и сообщавших власти ее внешнее обличие и внушавших основные принципы правления. Ныне с особенной остротой предстает в памяти и уясняется вся ложность и болезненное вырождение официального стиля предреволюционной эпохи и всего круга ее понятий, идей и представлений.
Кроме того, следует всегда помнить, что абсолютирование условного и конечного приводит неизменно к обесцениванию и того ценного, что в них содержится. В общей иерархии духовно-исторических ценностей народа принцип и факт власти являются, конечно, ценностями подчиненными, серединными. К этому основному положению в обстановке современной русской действительности присоединяется еще и целый ряд реальных условий и обстоятельств: абсолютизация династического легитимизма опрокидывается историческим фактом революции, коим уничтожены все конкретные условия и социально-юридическая структура прежней власти, причем нельзя не увидеть в самой революции тяжкого обличения прямых носителей этой власти, как в поколениях непосредственно застигнутых катастрофой, так и в основных правительственных установках прошлого.
Для всякого верующего в монархические силы русского народа и при этом трезво учитывающего всю коренную перестройку современной русской социальной среды единственно-целесообразным заданием могло бы стать, наряду с полным отмежеванием от замыслов реставрации, сознательная выработка тех религиозно-правовых норм, приуготовление того духовно-психологического строя, которые, будучи поставлены лицом к лицу с монархической волей народа, были бы в силах разрешить проблему русского царства во всей широте, обновленности и исторической реальности, т. е. путем поднятия и утверждения новой династии как живого закрепления всех творческих достижений новой эпохи. Сознательный акт избрания реально запечатлевал бы глубинное обновление социально-государственного уклада России и погашал бы все традиции, связи и стиль дореволюционной монархии, не сумевшей утвердиться в нужном и должном и павшей от приятия в себя немощи и болезней своих же врагов. Кроме того, это открывало бы возможность для создания новой идеи и нового облика русского царя…
Говоря о восстановлении возглавляющего верховенства власти, нужно относиться с большой осторожностью к идеализации той формы ее восстановления, которая называется «бонапартизмом». В существе своем «бонапартизм» не есть преодоление революции и тем более не есть ее отрицание; он сознательно продолжает быть революцией, но лишь трансформировавшейся и приспособившейся к нуждам государственности. Русская революция есть прежде всего самообличение, катастрофическое вскрытие самых глубин культурно-государственной неправды европеизированной России. Поэтому выход из революции должен быть найден в коренном отрицании всего того, что к ней привело. Сама по себе революция есть зло и кроме того симптом зла, зла внутреннего и прошлого, ее породившего, на основании которого дана возможность ставить диагноз. Поэтому преодоление революции должно заключаться прежде всего в устранении истоков и первопричин, вызвавших к бытию этот симптом. «Избрание», мыслимое как итог революции, вмещающий в себе весь ее опыт, творческие силы восстановления и признание всего нового социально-экономического переустроения, в то же время являлось бы и выходом из революции, конкретным символом отказа от ее духовно-идеологических оснований, реальным признаком начала новых времен. В самочинном самовозглавлении бонапартизма, конечно, этого выхода из сферы революции быть не может, так как только в своей связанности с идеями, эмоциональностью и методами революции он и обретает свою устойчивость. Если принять во внимание, что «реставрация» настолько же связана с психологией дореволюционного декаданса, насколько «бонапартизм» определяется сущностью революции, то, в виду явной необходимости радикального отказа от них обеих, «избрание» выступает, наряду с «легитимизмом» и «бонапартизмом», как третий и, быть может, единственно желательный принцип верховного восстановления власти, в коем могли бы быть заключены действительно новые и творческие возможности властеустроения…[22]
Поскольку в таком именно виде проблема русской монархии никем из «правых» не ставится, можно сказать, что все монархические течения, равно как и социал-либеральные проповеди, являются лишь дурными реминисценциями, мешающими свободному усвоению смысла всего происходящего. Конечно, проще и душевно спокойнее целиком отдаваться какой-либо очередной самовнушенной вере и, не желая видеть реальной обстановки, из года в год питать себя то одними, то другими судорожными надеждами и утешать призрачным будущим. Но сколько-нибудь непомраченное видение русской исторической перспективы решительно удерживает от подобного самочинного антиисторического подхода к событиям. Если России суждено великое будущее, то оно заключено прежде всего в трудном и творческом искусе органического преодоления революции. Люди бывшего правящего класса и круги оппозиционной интеллигенции к таковому преодолению неспособны, ибо они исторически между собою связаны длительной и нелепой борьбой власти и революции и ныне ею уничтожающе уличены. Эта тяжкая взаимообусловленность в прошлом и настоящем не позволяет как тем, так и другим, без предубеждений понять свои ошибки и пойти с разных сторон к одной цели – восстановлению русской государственности. Память о недавнем прошлом настолько мучительна, что она не может быть изжита в ближайших поколениях; и поистине бесчеловечно и в то же время безрассудно после всего случившегося звать, требовать и внушать, чтобы Россия не только забыла и простила
