это прошлое, но и вдохновилась им, и наново восстановила руководящее право хотя бы одного лица, связанного с ним.
Видимо, будущее должно основываться на новых поколениях, на новых людях, не связанных в столь прямом отношении с завязью революции, и потому, быть может, могущих лучше понять формы ее преодоления и развязки. Однако не нужно упускать из виду, что «новые» поколения как в России, так и в эмиграции, находятся в тяжком кризисе, либо болезненно преодолевая яды революции, либо окончательно им поддаваясь. Если в практическом плане какой-то качественный отбор в России и произошел (в смысле выделения новых социально-хозяйственных и административных сил), то аналогичного процесса кристаллизации в сфере духовно-идеологической до сих пор не наблюдается. Это обстоятельство с особой настоятельностью понуждает сделать все возможное, чтобы раскрыть глаза всем отобравшимся и выбившимся на поверхность жизни «новым» русским людям, указав им, что понятие революционного обновления имеет свои, и очень тесные, границы, за которыми начинается пагубное разложение и национальная смерть. Если коммунистический фанатизм в начале революции бессознательно воспринимался народными массами как средство, как энергия для осуществления социально-аграрного переворота, следует же понять, что в настоящее время этот фанатизм стал чудовищной самоцелью, – и это должно быть понято прежде всего теми, которым революция хоть что-нибудь реально дала. Поскольку в России уже появились, хотя бы в зачаточном виде, элементы нового отбора правящих, участники этого процесса должны понять и поймут, что новое положение, которое они заняли, обязывает их принять на себя и ответственность перед историческими судьбами своего народа, обязывает с новыми силами понять те исторические догмы России, которые были забыты и искажены прежними руководителями государственно-общественной жизни.
Революция окончательно смяла (и без того давно нарушенную) нормальную преемственность в смене культурно-ведущих поколений России. В настоящее время ею руководят, с одной стороны, идеологические праотцы, с другой же – революционные юнцы. Между тем, заложить прочную основу для установления нового культурного преемства из ныне живущих русских людей может только то поколение, в сознании и опыте которого память о дореволюционном прошлом, сознательное переживание революции и обращенность в будущее сложатся в каком-то нужном и точном сочетании, распределятся в какой-то исключительно эффективной пропорции[23].
От этого же обстоятельства зависит, в конечном счете, и вся удача преодоления революции, и если бы прихотью обстоятельств, послебольшевицкая общественная реакция стала бы возглавляться такими поколениями, в сознании которых сочетание указанных моментов не приводило бы к нужному синтезу (в виду чрезмерной связанности с прошлым или же из-за полной оторванности от него), то органическому оздоровлению и выпрямлению надломленной русской жизни угрожала бы новая опасность.
Не слабые и запуганные русские люди свергали татарское иго; затравленная Русь первого века порабощения была не в силах сделать то, что сделали духовно окрепшие и получившие устойчивость ее позднейшие поколения. Внутреннее иго революции может быть свергнуто, конечно, скорее, чем иноплеменное. Но и в наше время, как в 14–15 веках, Россия будет освобождена лишь новыми людьми, для коих не будет существовать гипноза революционного страха, но при условии, однако, что и духовная их сила будет подобна силе великих исторических веков прошлого.
Идея русского исторического пионерства, совпадающая в наше время с обращением России на Восток (ибо только в этом повороте достижимо действенное отмежевание от духовной и этнографической опустошенности Европы), должна стать основной вдохновляющей силой для новых пореволюционных поколений. Чтобы надломить революцию, достаточно просветления основного меньшинства русского народа. А в дальнейшем исцеление может стать таким же стихийным, каким был срыв в бездну революции. Не следует, однако, создавать себе и ложных представлений: распад и развращенность современных большевицких поколений, конечно, глубок и зловреден. Поэтому в будущем предстоит и принудительно-властное восстановление опороченных основ русской жизни, волевое выпрямление ее перебитого хребта. Но принудительное исцеление русской души может иметь успех лишь при условии точного понимания и верного нахождения основных исторических тяготений новой России; ибо в противном случае не исключена возможность повторения неудачи Белого движения, не исключена возможность того, что стихийный поток жизни еще раз прорвет ошибочно поставленные заграждения и плотины и разольется новым опустошающим наводнением…
Замысел и задания будущей русской реакции трудны именно потому, что в них должны сочетаться, гибко и органично, начало нового непреклонного охранения с широкой перспективой социально-либерального практицизма. Этот замысел, эта композиция должны быть отчетливо поставлены перед народным сознанием, верно им ухвачены и поняты, иначе события противобольшевицкой реакции могут вылиться в анархические качания и перебои, а желанное государственное равновесие наступит лишь после тревожных лет новой междоусобицы, причем формы его могут оказаться самыми неожиданными и неприемлемыми.
На основании нового, культурно-насыщенного, многообъемлющего комплекса опытных данных, идей и положений следует с полной ответственностью произвести транскрипцию сложного в простое и вывести простую, отчетливую миросозерцательно-тактическую схему, могущую стать широко организующим, отбирающим и дисциплинирующим началом. Идейно-волевой централизации большевизма нужно противопоставить соравный по собранности и крепости упор.
В качестве практического противоположения идее третьего интернационала, непосредственно осуществляемой ныне в России, следует выставить во всей широте и волевой напряженности идею третьего максимализма. В обстоятельствах, в которых находится современное русское идейно-политическое сознание в смысле разносторонних притяжений и искания средоточий, можно прямо сказать, что tertium datur: кроме максимализма социал-коммунистического и максимализма реставрационного[24] должна быть найдена и уже обретается третья система идей, для осуществления которых необходимо сосредоточить новую воленаправленность и выделить новые поколения и кадры поданных идее. Мы называем эту систему максимализма евразийством. Ни в чем не становясь на почву соотносительности с третьим интернационалом, евразийство утверждает лишь необходимость максимальной духовно-идеологической напряженности и максимального средоточия волевых сил, иноприродных революции. Единственно поэтому евразийство и утверждает формулу максимализм против максимализма.
В противоположность двум парно-соотносительным максимализмам, социалистическому и реставрационному, связанным между собою признаками эпохи и поколений, их породивших, максимализм третий должен войти в жизнь самостоятельным миром, отмежевываясь от них обоих. Он прежде всего должен быть внутренно и до глубины обоснован сознанием и волей подлинного возрождения религиозно-православной стихии, действенно, в меру сил стремящейся реализовать истинные каноны человеческого благобытия, не прикрывая политиканства или бездушного правового ригоризма лицемерной обращенностью к высшим ценностям. Обращенность эта не должна также носить характер искусственной архаизации, не должна определяться слабосильным (а порой и корыстно-расчетливым) замыслом элементарного возвращения «к старине». Исконное и незыблемое должно сочетаться с современным и потребным. В противоположность пустым и изжитым формам своекорыстного европейского шовинизма надлежит дать всю полноту и насыщенность нового культурно-творческого, глубинно-национального бытия России и понять, что культура России есть явление многосложное, многообъемлющее и синтетичное; что, будучи национальной, она в то же время является культурой части света.
Система
