книг: не только «Симфонию ветра», но и трактаты по стихийной магии, которые Элиас дал мне на время, и теперь понимал, как лучше направить потоки. Для земли я выбрал не яшму, а прекрасным, глубокого зелёного цвета изумрудом, который, по словам всё того же Барнибия Галла, резонировал со стихией земли куда чище и мощнее. Я нашёл подходящий камень в лавке у одного старого дварфа на внешнем рынке: он был размером с крупную горошину, прозрачный, с лёгкой дымкой внутри, и когда я взял его в руки, то почувствовал, как он отзывается на прикосновение: тихо, едва уловимо, словно далёкий гул под землёй. Дварф, увидев, как я верчу изумруд в пальцах, одобрительно хмыкнул в седую бороду и сказал, что этот камень добыт в глубоких шахтах Каменных Чертогов, и что он «помнит корни гор». Я не совсем понял, что это значит, но звучало правильно.
Остальные камни я оставил прежними, потому что они идеально подходили для своих стихий: огненный опал для жара, с его оранжево-красными всполохами, которые, казалось, танцевали внутри камня, как крошечные языки пламени; аквамарин для воды — нежно-голубой, с оттенком морской волны, внутри которого, если присмотреться, можно было увидеть тончайшие трещинки, похожие на застывшие ручейки; и сапфир для ветра — насыщенный синий, с лёгким фиолетовым отливом по краям, как небо перед грозой. А вот для хлада я использовал алмаз — чистый, как замёрзшая слеза, с ледяным блеском, который колол глаз, если смотреть на него слишком долго. Каждый камень я снова и снова проверял на чистоту, на наличие внутренних дефектов, на то, как он проводит ману. Я держал их над кристаллом, вглядываясь в глубину, и иногда мне казалось, что я вижу там целые миры: микроскопические ландшафты из трещин и вкраплений, которые складывались в причудливые узоры.
Ковка стихийных колец заняла у меня больше времени, чем я ожидал. Я работал в своей кузне, когда за окном уже давно стемнело. Я плавил золото, отливал заготовки, ковал их молотком, выбивая форму, а затем, когда кольца остывали, начиналась самая тонкая работа: огранка гнёзд для камней. Для каждого камня я делал гнездо с ювелирной точностью: края должны были обхватывать его плотно, как веки обхватывают глаз, не оставляя зазоров, но и не давя слишком сильно. Я использовал крошечные резцы и надфили и работал при свете ламп и горна, затаив дыхание. Каждое движение было выверенным: одно неверное нажатие и камень мог треснуть, или золото пошло бы волной. Но с новыми перстнями на ловкость и восприятие я чувствовал, как мои руки становятся всё увереннее, как пальцы сами запоминают нужный угол, нужное усилие.
Когда все пять толстых колец были готовы, я разложил их на бархате и долго смотрел. Золото сияло мягко, как закатное солнце, а камни переливались, ловя свет от пламени. Огненный опал пульсировал алым и оранжевым, алмаз отливал холодной голубизной, изумруд светился зелёным огнём изнутри, аквамарин переливался оттенками моря, а сапфир, казалось, втягивал в себя свет, становясь почти чёрным в глубине, и только по краям вспыхивал синими искрами. Я надел их на пальцы. Жар — на указательный правой, хлад, земля — на большой, вода — на безымянный, ветер — на мизинец правой. И в тот момент, когда последнее кольцо скользнуло на палец, я почувствовал, как по телу пробежала волна энергии. Это было не просто «+3» к стихиям. Это было ощущение, будто я вдруг стал чуть ближе к миру вокруг: я чувствовал тепло очага в соседней комнате, холод сквозняка из-под двери, твёрдость каменного пола под ногами, влажность воздуха от кипящего чайника, прохладу и спокойствие воды в бочке и движение воздуха от разницы его температур. Все пять стихий звучали во мне, как тихая музыка, и я понял, что теперь мои заклинания будут работать совсем иначе.
Я вышел из кузни во двор, чтобы проверить. Ночь была тихая: звёзды голубели на небосводе, и где-то далеко, за стенами Аргониса, ухала какая-то ночная птица. Я поднял руку и призвал огонь: просто маленький язычок пламени над ладонью. Он вспыхнул мгновенно, ярче и ровнее, чем обычно, и я почти не почувствовал расхода маны. Потом я попробовал создать лёгкий порыв ветра, и сухие листья, лежавшие у мастерской, взметнулись вверх, закружившись в аккуратном маленьком вихре. Вода из колодезного ведра отозвалась лёгкой рябью, когда я мысленно потянулся к ней, а земляная пыль под ногами словно бы чуть дрогнула, когда я коснулся её через своё намерение стопой. И даже холод ночного воздуха, казалось, стал более послушным: я мог бы, наверное, заморозить ту самую воду сверху в ведре, просто пожелав этого. Но я не стал: слишком устал на сегодня. Я просто стоял во дворе, вдыхал холодный октябрьский воздух, пахнущий прелой листвой и дымом из трубы, и чувствовал себя почти всемогущим. Почти. Потому что я видел магию Терезы Ясный Поток, потому что чувствовал тогда жгучую ауру настоящего монарха, потому что я знал: это только начало. Дальше будет больше.
Глава 6
Ваятель I
С новыми стихийными золотыми кольцами, а также новыми знаниями от перечитанных книжек магии, что я брал у Элиаса на дом каждый раз, когда возвращался из библиотеки, я начал магическую практику по вечерам во дворе своей кузни или у пруда. Библиотека Элиаса была настоящей сокровищницей: старые фолианты в потёртых кожаных переплётах пахли пылью и временем, а страницы, исписанные убористым почерком давно ушедших магов, хранили секреты, до которых мне ещё предстояло дорасти. Каждый раз, когда я возвращал ему одну книгу, он протягивал мне другую, и я с жадностью проглатывал её за один краткий миг перед сном, сидя у себя в комнате при свете масляной лампы. Аня уже привыкла, что я допоздна засиживаюсь над схемами и формулами, и иногда приносила мне кружку горячего отвара из трав, который она научилась заваривать у соседки. Я читал про стихийные взаимодействия, про то, как маги древности умели сплетать потоки разных элементов в единое заклинание, про ошибки, которые стоили им жизни, и про открытия, которые потом записывались в эти самые книги.
Во врем моей практики же теперь это были не поднятые в воздух камешки, а целые лопаты земли, спрессованные в огромный валун, не водяные рыбки, а хищные щуки с угрями, не ветряные ножики, а настоящие серпы, не маленькие сосульки с паром, а настоящие ледяные стрелы с паровыми шарами. Двор кузни превратился в полигон: я чертил мелом на каменных
