Начинался сезон штормов, а корабли, кроме одного, вытащенного на берег для починки, разбиты. Следовательно, зимовать придется на острове.
А под моей рукой оказалось около тысячи человек, править которыми я вовсе не стремилась. Они были обузой, клянусь Богиней, они были подобно жернову, привязанному к ногам. Но мы сражались вместе, я командовала ими и привела к победе. Этого нельзя забывать. А потому я не могла отправить их вслед за пиратами. Но мало того, что большинство из них мужчины, с которыми мне отродясь нечего было делить — все они бывшие рабы. А на рабов я в Трое нагляделась и стала кое-что понимать. Все рабы рвутся к свободе и одновременно во всем полагаются на хозяев. И, свергнув одного хозяина, они либо принимаются искать другого, либо начинают крушить все подряд. Из чего вытекает, что, во избежание всеобщей резни, хозяйкой придется стать мне.
Пока эти люди спали, следовало занять арсенал и прибрать к рукам оружие, выставить стражу в стратегически важных точках. Корабли уже были под нашей охраной. В дальнейшем необходимо поставить на учет съестные припасы, а сейчас позаботиться о том, чтобы накормить людей, когда они проснутся.
Они проснулись, поели и выпили, но не перепились (это мне тоже пришлось предусмотреть), и я собрала их всех на горе у крепости.
Там я позаботилась сложить походный алтарь — пирамиду из камней, в которую воткнула меч. Здесь я сказала, что нужно вознести молитву Богине, пославшей нам победу, скорую, полную и без больших потерь. На счастье, мне пришла на память краткая молитва, бытовавшая у всех приморских народов известных мне стран и подходящая для любого случая.
Вот как она звучит:
Хорошо молиться тебе, как легко ты слышишь!Видеть тебя — благо, воля твоя — светоч.Помилуй меня, Богиня, надели долей.Ласково взгляни, прими молитвы, выбериПуть, укажи дорогу.Лики твои я познала — одари благодатью!Ярмо твое я влачила — заслужу ли отдых?Велений я жду твоих — будь милосердна!Блеск я твой охраняла — обласкай и помилуй!Сиянья твоего искала — жду себе просветленья.Всесилью молюсь твоему — да пребуду я в мире
Я молилась сама, и люди, глядя на меня, тоже — не знаю, все ли от чистого сердца, но возражать не посмел никто. Даже если кто-то из рабов происходил из племен, не признающих Богиню, они побоялись если не ее гнева, то своих сотоварищей.
Затем я произнесла первую в своей жизни речь. А это было сложно.
В Храме меня, конечно, научили, что играть можно не только оружием, но и словами. И язык у меня был хорошо подвешен, может быть, даже лучше всех в Темискире, коль скоро меня избрали Рассказчицей историй. Но одно дело — рассказывать истории, а речи произносить — совсем другое. Тем более что говорить мне предстояло не с воинами, как я привыкла.
Я сказала правду, что всем нам придется зимовать на острове, и у нас есть все, чтобы благополучно пережить эту зиму. По весне мы уйдем, и у остальных будет выбор — тоже уйти либо остаться на острове. Но для этого нужно починить корабли. Поэтому всем, кто смыслит в морском деле, придется этим заняться. На нас смогут напасть с моря, мы должны быть готовы отбивать нападение, поэтому все, кто не владеет оружием, обязаны научиться. Вообще, работать придется всем («нам всем», — сказала я), но не на господ, а на самих себя. У бывших рабов, сказала я, должны быть выборные, наиболее достойные, пусть они решают дела, которые их касаются. С тем же, что касается всех («всех нас», — сказала я), следует идти ко мне.
Еще я сказала, что каждый может следовать обычаям своей веры, кроме тех, что включают пытки и смертоубийства. (Это сейчас я могу сказать: «Молись кому хочешь, а повинуйся мне». Тогда для этого мне требовалось гораздо больше слов.) Вот что примерно я говорила, хотя куда дольше. Кроме того, я не была уверена, что они меня поняли.
Они расходились как во сне. Свобода ли подействовала на них, как конопляный дым на скифов, или просто сказывалась усталость — не знаю.
Мои воины были на местах и следили за порядком на случай, если кто-нибудь тронется рассудком и начнет буянить.
Я вытащила меч из жертвенника, бросила его в ножны и увидела, что ко мне идет женщина из бывших рабынь. Я не знала, откуда она взялась — с корабля или из крепости. Во время ночного боя было слишком темно, чтобы различать лица.
Она была страшно худа, гнилая ветошь прикрывала ее тело, патлы черных волос, сбившиеся в колтуны, падали на плечи. Но, несмотря на это, я видела, что она молода и, пожалуй, все еще сильна. Я посмотрела на ее руки. На них засохли бурые пятна. Она дралась безоружной. А у меня был меч. На меч она и смотрела.
— Это ваш обычай? — спросила она, указав на меч, а потом на жертвенник.
Говорила она по-ахейски, но не совсем так, как я привыкла слышать. Должно быть, так выговаривали слова в Архипелаге.
Почему-то меня ее вопрос не очень удивил, и я ответила просто:
— Скифы тоже так молятся — мечу, воткнутому в землю.
— Они у вас заимствовали этот обычай или вы у них? — не отступала она.
Это было уже интереснее.
— Неважно, кто у кого заимствует обычаи, главное, чтобы они были правильные.
Она смотрела на меня чрезвычайно внимательно. Может быть, ей казалось, что она меня не расслышала.
— Как ты сказала — правильные или праведные?
Она тщательно подбирала слова.
— А разве есть какая-нибудь разница? И тут на ее изможденном лице появилась улыбка.
Ну вот, с этого дня мы все вместе начали обустраивать свою жизнь на острове.
Сказать, конечно, не сделать… Иногда мне кажется, что та зима была равна многим годам. Еще раз повторю — взять с острова было, в общем, нечего. Здесь не существовало поселений даже до пиратов. То есть остров был обитаем и даже почитаем — так мне рассказали. Раньше здесь было святилище Богини, как матери, и Троицы, которая здесь считалась детьми Богини — назывались они Кабиры (к хабирам, воинственному племени пустынь, они не имели никакого отношения). А потом, когда пала Критская Талассократия и законы на море перестали соблюдаться, пришли пираты, разорили храм, убили его служителей, и на основе святилища построили свою крепость. А в остальном — остров был гол. Но. так или иначе, деваться нам с него было некуда.
Плеяды скрывались при закате Солнца, наступило время зимних бурь, и даже если бы наши корабли оказались в порядке, пройти в эту пору мимо Кианейских скал невозможно.
Но главная трудность таилась не в море и скалах. Главной трудностью стали люди.
Не стану скрывать — поначалу роптали именно среди моего народа. Роптали, несмотря на присущую нам дисциплину.
Я их понимала. Мало того, что здесь все время болтались мужчины, их еще приходилось учить! По большому счету, занятие бессмысленное. Ни один мужчина женщин понять не может. А ведь среди них попадались очень умные, честное слово!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
