За полгода участковый дважды возил меня в районное отделение проверять на причастность к кражам из сельских магазинов. Если трактористы в бригаде запивали больше нормы, то и здесь одним из главных организаторов считался я, хотя пил меньше других.
Детская моя любовь, Таня Марфина, простодушно сообщила, что маманя гулять со мной не велит, так как я могу ее испортить.
— Как я тебя испорчу? — обидевшись, буркнул я.
— Откуда я знаю, — пожала плечами Таня. — И отец тоже не велит. Так что ты ко мне больше не приходи.
У меня хватило ума правильно понять настороженную реакцию деревни на мое возвращение. Я терпел, надеясь, что время поставит все на свои места и жизнь наладится.
За полгода тяжелой работы в поле я получил несколько мешков необмолоченной ржи и два куля гороха. Еще обещали к ноябрьским праздникам по двести рублей деньгами, на которые я собирался купить новый костюм и зимнее пальто.
Утопающая в осенней грязи деревня засыпала в восемь вечера, и я не знал, куда себя деть. Старый мамин дом казался тесным и темным. Кроме матери, меня и младшего брата Петьки, с нами жили старики — родители покойного отца и старшая сестра Вера с мужем и ребенком.
Мы с тринадцатилетним Петькой занимали широкую деревянную кровать в маленькой боковой комнате. За перегородкой спала сестра Вера с мужем.
— Слав, а Слав, расскажи про тюрьму, — пихал меня в бок братишка.
— Да чего про нее рассказывать…
— Там и настоящие бандиты сидят?
— Сидят, — неохотно отзывался я и, чтобы сменить тему, начинал рассказывать про северное сияние, бесконечные горные хребты, покрытые огромными замшелыми елями, и речки, кипящие весной от идущей на нерест рыбы.
— А земля в Якутии даже летом не оттаивает. Копнешь раз, второй, третий и — лед… Вечная мерзлота называется. Там даже мамонтов целиком находили. Но это севернее, я там не был.
— И медведей настоящих видел?
— Видел. Однажды весной вдоль протоки иду, а косолапый рыбу караулит. Стоит на течении и ждет, когда горбуша мимо проплывет. Он тогда лапой хвать! Хребет перекусит и на берег ее швыряет. Потом жрет, только кости хрустят.
— Ха-ха-ха, — заливался Петька. — Вот бы глянуть.
— Опасные звери, лучше не приближаться. У нас одного зека насмерть загрызли.
— А я без тебя скучал, — прижимался ко мне Петька. — Ты больше не уезжай, хорошо, Слав?
— Ладно.
— Весной семилетку закончу и пойду к тебе помощником. Возьмешь?
— Конечно возьму.
— Насчет Таньки Марфиной не переживай, — утешал меня братишка. — Неряха она и изо рта у нее пахнет.
— Ну ты даешь! Все знаешь! Чего зря болтать?
— Пахнет. Я слышал, как Шурка Бренчугов рассказывал. Он с ней целовался. У них, у всех Марфиных, зубы плохие.
— Все, хватит, — осаживал я Петьку. — Это не твоего ума дело. Давай спать.
— Давай.
Петька натягивал на голову толстое ватное одеяло и мгновенно засыпал, уткнувшись щекой мне в плечо, а за фанерной перегородкой ворочались и хихикали молодожены.
— Славка еще не спит, — шептала Вера. — Подожди…
Но муж долго ждать не хотел. Сон ко мне, конечно, не шел. Дождавшись, пока они закончат любовные игры, я потихоньку толкал ноги в обрезанные валенки и, набросив телогрейку, выходил на крыльцо покурить. Чернильная сырая темнота висела над селом. Было тихо, лишь в хлеву вздыхала и переступала с ноги на ногу корова.
Иногда ко мне присоединялся мой дед Федор Иванович, и мы вместе смолили махорочные самокрутки.
— Завтра, никак, дождик опять собирается, — делился своими мыслями дед.
— И послезавтра, — добавлял я.
— Такое время… предзимок.
Я любил простодушного, доброго ко всем деда Федора, любил маму, братишку Петьку и всю свою семью. Но деревенская жизнь тяготила меня все больше и больше. Мне был двадцать один год, я исколесил полстраны и меня снова куда-то тянуло…
Я решил уехать. Председатель колхоза меня не держал, и я сразу получил свой паспорт с отметкой о судимости. Самым тягостным было прощание с матерью и Петькой. Я сказал им об отъезде в последний момент, когда был тайком собран вещмешок с немудреным моим барахлом.
— Куда уезжаешь, сынок? — спросила мать.
— В Куйбышев, — соврал я, — на авиационный завод. Там и заработки, и общежитие.
На самом деле я ехал куда глаза глядят. Я просто назвал первый пришедший на ум город, но мать мне поверила.
— Ты сразу напиши.
— Конечно. — Петька заплакал, и я погладил его по белобрысой макушке. — Не разводи сырость, скоро увидимся!
Но скоро не получилось. Странствия мои длились одиннадцать лет. Четыре сезона я отплавал матросом на сейнере под Архангельском. Потом шоферил там же, на Севере, а затем перебрался в новый город Тольятти, где начиналось строительство автомобильного завода.
По слухам, после запуска конвейера каждому строителю обещали почти задаром новенький «Фиат». В Тольятти я долго не задержался, так как строительство затягивалось. Посмотрев как-то с высоты главного корпуса на копошившийся внизу людской муравейник, я понял, что «Фиатов» не хватит даже на ударников коммунистического труда, и написал заявление на расчет.
Подавшись ближе к югу, устроился водителем в нефтеразведочное управление и за четыре года «обмотал» все Заволжье, Калмыкию и Западный Казахстан. Потом судьба привела меня в Югорск, небольшой городок на Хопре. Мне понравилась чистая, пока еще никем не загаженная река, яблоневые сады, окружавшие каждый дом, и я остался в Югорске.
Через полгода я женился на медсестре районной больницы Вале Будариной. Наверстывая упущенное время, мы быстро, одного за другим, родили трех сыновей (Володьку, Петра и Мишку), и я из бродяги превратился в главу большого семейства.
Вскоре ко мне переехала мать с Петькой. Я получил от горсовета небольшой дом-коттедж с газовым отоплением и зажил как все нормальные люди. Работал шофером на междугороднем автобусе, развел сад-огород, дети росли, младший брат Петька тоже женился…
Вроде бы все шло своим чередом. Но «Медвежий» вдруг напомнил о себе спустя тридцать восемь лет. И не просто напомнил. «Медвежий», чудом отпустивший меня живым в пятьдесят восьмом, снова оказался рядом и схватил крепче, чем тогда, много лет назад.
9
В салоне «Волги» их было трое. Двое накачанных молодых ребят в спортивных костюмах и мужчина лет тридцати пяти с рыжеватыми короткими усиками.
Меня затолкали в «Волгу» прямо на Ростовском автовокзале, куда мы с напарником Федей Себряковым прибыли, завершив очередной рейс. Мы высадили пассажиров, отогнали «Икарус» на площадку ночной стоянки, и Федя пошел в диспетчерскую.
— Вячеслав Николаевич Мальков? — спросил меня рыжеусый, показывая милицейское удостоверение.
— Да, я.
— Садитесь в нашу машину. Есть разговор. Недолгий, на полчаса…
— Откуда вы? — спросил я, потому что чуял своей шкурой, что это не милиция.
Мелькнуло в голове, что нашим автобусом заинтересовались рэкетиры. Но данью облагают обычно коммерческие рейсы, а что возьмешь с нас, «колхозников»?
— Садитесь, — настойчиво повторил рыжеусый.
Физически я был не слабее любого из них. Тюрьма и
долгая кочевая жизнь научили меня драться. Я не боялся этих троих, но молча подчинился: один из качков держал прикрытую курткой электрошоковую дубинку с оголенным двойным жалом разрядника, а у второго из-за пояса торчали бамбуковые нунчаки, пользоваться которыми он наверняка умел.
Разговор происходил на окраине старого парка, где нам никто не мешал. Метрах в пятидесяти от «Волги» стояла вишневая «девятка» с затененными стеклами. Наверняка это была одна компания, и, судя по количеству сопровождающих, для кого-то я представлял немалый интерес.
— Вам привет от братанов с «Медвежьего», Вячеслав Николаевич, — «обрадовал» меня рыжеусый. — Кстати, называйте меня Марат. Отчество не обязательно. Я ведь моложе вас.
У человека по имени Марат было продолговатое розовое лицо, чем-то напоминающее лицо польского актера Даниэля Ольбрхского, очень популярного в годы моей молодости: рыжие, аккуратно уложенные волосы, твердый подбородок с ямкой и светло-голубые внимательные глаза. Он производил впечатление волевого и неглупого человека, занимающего в своей организации какое-то руководящее положение.
Я не стал уточнять, от кого именно пришел привет с давно исчезнувшего прииска, а Марат удивился, что я не рад весточке от старых братанов. Слово «братан» было произнесено с откровенной усмешкой. Марат был из породы крутых, которые не слишком-то преклоняются перед заслуженными уголовниками.
— А чего их вспоминать? Целая жизнь прошла, — отозвался я. — Да и не встречал за эти годы ни одного человека с «Мевежьего».
