Читаем без скачивания Вопросы цены и стоимости - Виктория Абзалова

Улыбка Ожье перешла в беззлобную необидную усмешку. В основном над собой - им впервые так полно и сильно владело странное непривычное чувство: хотеть кого-то не в смысле «хотеть», а защитить, поддержать. Оградить от любых напастей и бед, чтобы рыжее чудо отныне металось на простынях и кусало губы только от страсти и возбуждения, а не от временами повторяющихся кошмаров. Быть той опорой, благодаря которой маленький кусачий звереныш станет свободным диким лисом!

А он станет! Уже почти стал, во всяком случае, направление пока держит верное…

Но что за забавная, право, и парадоксальная тварь - человек! Ведь утопи его Равиль в слезах и жалобах на свою судьбину горькую, или хотя бы в случае, если бы парень сложил лапки и полностью переложил дальнейшие заботы на своего великодушного освободителя - Грие давно б уже пристроил бы его к чему-нибудь или кому-нибудь, и думать бы забыл! От него не убудет, а доброму христианину положено хоть раз в десять лет милостыню подавать.

Даже с Айсеном по-другому было бы. Нет, жалким Ожье его не считал, слабый бы не выжил там, откуда его братья Керы вытащили, да еще сохранив здравый рассудок и любовь к своему лекарю. Но юный Айсен, так ему приглянувшийся даже не телом, а своими удивительными глазищами, распахнутыми навстречу всему миру, был чувствительным мальчиком, слишком открытым. Просто поразвлечься с ним бы не прошло, а играть в любовь - гадко, все равно что котят топить…

Иное дело Равиль! Этот к себе еще и не подпустит так, запросто. Если не повезет, - просто залижет раны. А может, была бы возможность - да скорее всего - попытался бы к тому же обидчиков зубками тяпнуть хорошенько. И уж конечно, подумает, примет к сведению, и заучит новый урок накрепко!

И хотелось отчего-то, чтобы всяческих «уроков» у него больше не было… Не привязать к себе, посадив в клетку, нет, - и Равиль не выдержит, взбесится, потом зачахнет, и сам Ожье вскорости на стенку полезет, отправившись искать чего поинтереснее. Но чтоб у его лисенка была надежная норка, откуда ему и убегать не хотелось бы…

Мужчина рассмеялся, потерев лицо рукой, не обращая внимания на недоуменные взгляды. И вернулся к прозаической действительности - он солидный человек. Это значит, обремененный многими обязательствами, ряд из которых предстоит исполнить совсем скоро, и обязательствами не сиюминутными.

В конце концов, Равиль это Равиль, но обязанность продолжить себя в сыновьях и передать им дело тоже никуда не делась! Юношу покамест он и так опекает дальше некуда, а задачи следует решать по очередности их возникновения.

Отвернувшись от задумчивого взгляда Ожье, Равиль мысленно от души надавал себе пощечин - хороших таких, увесистых, что закачаешься. Что толку мечтать попусту, только себя растравливать! Еще б за луной с неба попрыгал… Так же глупо и результат одинаковый.

Кто он и кто Ожье! И слова про то единственное, что от него может быть нужно мужчине, даже намеком счесть было трудно.

Обидно, конечно, - разве он мало старается? И ничего не делал такого, никого не завлекал, а Таша не подразнивал даже. Но на правду, говорят, не обижаются, а жизнь она вообще штука подлая и несправедливая!

Причин не сомневаться в этом у Равиля всегда было в избытке, однако последняя - превзошла все. Это раньше он по наивности думал, что страшно - это оказаться одному на десяток матросов из числа тех, по которым галерное весло давно слезы проливает, и который день пьяных. А сейчас знал, что куда страшнее тягомотная, вынимающая душу изо дня в день, тоска по несбыточному, и то внимание, та ласка, которой продолжал неизменно одаривать его Ожье, лишь усугубляли ее приступы.

Юноша совсем перестал понимать себя. Он едва ледком на солнышке не растаял от оборота «ты же у меня» - у него … Рядом с Ожье разве что ноги не подгибались, а что сердце вытворяло - куда там праздничным барабанам! На своей шкатулке он вот-вот дыры поцелуями протрет, и само собой не в вольной дело, а в том, что ее он подарил… Точнее и то, и другое подарил.

А потом с головой снова накрывало черное душное покрывало, и не потому вовсе, что хотелось еще подарков и ухаживаний, сидеть на шелке и есть с золота! Даже волю, - единственную свою настоящую и нечаянную драгоценность, - отдал бы! За те дни на «Магдалене», когда Грие еще не знал о клейме. В моменты близости одновременно выть хотелось от безнадежности… Верил бы Равиль в чудеса - молился бы, но боги всевозможных пантеонов давно забыли по созданный мир. Только Христос еще прощал людям грехи, но и тут помощи искать не стоило - о таком святых не просят.

Даже имя своему сумасшествию юноша теперь знал: под голубым, словно море цветущих незабудок, небом раскинулся еще покамест не до конца задушенный край поэтов. И если вначале Равиль слушал канцоны и баллады только из стремления попрактиковаться в «лангд ок», то затем, не желая признаваться самому себе, просто не мог устоять. Само собой, далеко не все странствующие рыцари музы, вооруженные помимо гитары, виолами и флейтами в основном, - были несравненны и впечатляющи в своих творениях, отличались непревзойденным голосом и слухом… Но были, были строчки, которые невозможно испортить никаким исполнением!

Прованс, страна песен… в которых Равиль впервые услышал о любви. О страсти. О жаре плоти, кою Библия провозглашала греховным бесовским началом, а ее влечения - кознями Сатаны и прямой дорогою в Ад… Уж кто-кто, а юноша знал, каким может быть ад, и если взвесить на весах одно и другое - то страсть оставалась в неоспоримом выигрыше!

А эти люди пели о том, что он уже знал, благодаря Ожье. И о чем в тайне мечтал:

«…Так жизнь исправит все, что изувечит.

И если ты любви себя отдашь,

Она тебя верней увековечит…»

Стой, сердце, стой! Так будет вернее -

«Но я молчу, чтоб низость высоту

Не оскорбила. Я остановился,

Не преступив заветную черту.

И без того довольно я открылся;

Забыть о счастье я мудрей сочту,

Иначе могут счесть, что я забылся…»

И даже куртуазное смирение пред волей объекта пылкой страсти - пришлось в тему. Равилю оставалось лишь одно - по-прежнему великолепно отыгрывать принятую на себя роль, и тихо бороться с собой, чтобы не поддаться наваждению полностью. Увы, в этом противостоянии Ожье оставался главной помехой вместо подмоги!

Быть вместе и порознь, быть рядом и неизмеримо далеко, и знать, что получив часть желаемого, утратишь все остальное, а сохранив то, что уже имеешь, никогда не обретешь большего… Это было не то чтобы больно, - просто трудно дышать. Словно воздух отказывался входить в легкие, и… собственно все! Никаких истерик. Никаких пустых слез. Равиль как всегда смотрел вокруг, подмечал детали, запоминал, совершенствовался в том либо ином, или же просто любовался пейзажами - сельскими и городскими… Тулуза его не то чтобы совсем не впечатлила - просто еще одно место, в которое ему предстоит вжиться.

Зато сокрушила главная причина прибытия!

И оказалось, что нет ничего страшнее, чем сказать «люблю» без надежды.

Катарине шел уже 21й год, и как всякая здравомыслящая девушка, она прекрасно знала, что замужество неизбежно. Сам по себе этот факт у нее протеста не вызывал, но беспокоило, что отец вплотную озаботился вопросом, и брак ей грозит в самом ближайшем будущем. Так что сообщение о том, что еще до окончания года она должна стать женой Ожье ле Грие, Катарина Таш приняла не только спокойно, но и с немалым облегчением.

Еще где- то лет в 16 она честно призналась себе, что красавицей или даже миловидной ее назвать трудно. Конечно, записной уродкой Катарина не была, но в современные каноны красоты не вписывалась, а постоянные шпильки матери относительно полноты уверенности в себе не добавляли, хотя с подобным мнением девушка молчаливо не соглашалась. Она не была полнотелой, крепкой, сбитой, да. А пышную грудь и крутые бедра в совокупности с тонкой линией талии можно было счесть лишь достоинством. При простоватых чертах, -читай без требуемой изысканной утонченности, - у нее были густые красивые волосы, и если уж на то пошло, изумительная форма глаз… На таких, знойно цветущих женщин одинаково пускают голодную слюну безусые юнцы и седые «проказники», подталкиваемые в ребро настырным бесом, такие снятся истосковавшимся по мягкому женском у телу солдатам и согревают постели унылым чопорным вдовцам, взяв бесхозное в крутой оборот.

Однако вряд ли именно эти достоинства способны привлечь к дочери влиятельного человека потенциальных женихов, что Катарину тревожило больше всего. Участь старшей сестры ее не привлекала совершенно. Недолгое пребывание в том же монастыре отвратило ее даже от тени мысли принять постриг, хотя по вполне понятной причине она всерьез настраивала себя на эту участь. Все же, девушка была уверена, что отец любит ее и не отдаст за какое-нибудь чудовище или нищего, и потому уклад жизни в обители, требования Устава при отсутствии иной, более устрашающей альтернативы, - ее смутили. Грие Катарина готова была встретить как ангела-избавителя от жребия, считавшегося единственно достойным для девицы, кроме замужества, ибо несмотря на свои мысли, не могла прямо выразить свое отношение.