Становится также более понятным резкое отношение к психоаналитикам Карла Крауса, считавшего их «отбросами общества», и слова Кафки о психоанализе как о «явном заблуждении»] Наряду с классовой борьбой (потерпевшей поражение и приведшей к мафиозному неоконсерватизму номенклатуры стариков) негласно, как следствие внутренней борьбы поколений и результат физиологической войны — столь же древней, как этническая война или война полов, произошла иная революция.
Все еще немногочисленный авангард юношеской революции (от романтизма к дада и сюрреализму) перво-наперво штурмом захватил власть над культурой, причем, отметим, сделано это было во имя «ошибочных действий» (actes manques). Между тем, эмансипация молодежи, называемой безграмотной, была спровоцирована и ускорена крайностями этого опустошительного столетия. Как писал Жюль Ромен: «Если бы не молодость сражавшихся в Первой мировой войне, бойня, подобная сражению при Вердене (где погибло около 700 000 человек) была бы невозможна». И добавляет: «Молодые не думают о будущем, их нелегко разжалобить, и именно поэтому они умеют быть жестокими и насмешливыми».
Посмотрим на дело с другой стороны, и упомянем стариков, отправивших их на заклание: австрийского императора Франца-Иосифа, развязавшего братоубийственный конфликт в возрасте восьмидесяти четырех лет, и Жоржа Клемансо, учредителя децимации, показательной казни каждого десятого, палача в возрасте за восемьдесят.
Не будем также забывать о рационализме военной бюрократии, решающейся на «санитарную чистку» мужского населения по возрастному критерию, когда в жертву автоматически приносятся самые молодые.3 Позднее, в период, когда «каждый новый день мог оказаться более отвратительным, чем предыдущий», Ханна Арендт проницательно укажет, что «нигилистское бурление» начинается не с Гитлера, но с Маркса и Ницше, с ниспровергания старых ценностей, провозглашаемым созданием новых и, таким образом, перевертывающим исторический процесс.
Ни Ницше, ни Гитлер не были, соответственно, настоящим философом и политиком — они представляли собой тип параноидального интерпретатора апокалиптического ультиматума юности, сражающейся с необратимостью течения времени: «Для земли и всего сущего не будет больше задержки!» 4 No future, грандиозные бойни революций и индустриальных войн, в конце концов, исполнили пожелания юности, оказав ей двойную услугу: они разрушили прошлое (культурное, социальное, моральное) и сорвали покров мрака с будущего, скрывавший неизбежность ненавистной старости.
Когда на короткое время воцарился мир, уцелевшие продолжили движение против часовой стрелки, попытку взять время приступом.
На смену проклятым художникам XIX века пришли потерянные поколения так называемых «бурлящих лет». Затем происходит демократизация этого явления. От Скотта Фитцджеральда к Джеку Керуаку и beat generation с их самоубийствами и криминальными привычками, далее к ангельскому Вудстоку и последним сполохам 1968 года, когда, как и предсказывала Арендт, воображение так и не пришло к власти.5 Наконец, наступила неотъемлемая праздность новоявленных losers и junkies, изгоев, становящихся все более многочисленными в постиндустриальном мире.
В действительности, свободолюбивые мечтания молодого поколения, некогда подавляемого и жаж-
давшего перемен, всегда приводили к диктатурам и провоенным режимам. После Гитлера в Германии и Сталина в Советском Союзе, считавшемся после Первой мировой войны Меккой культурной революции молодежи, мы пришли к технологическому питомнику, предложенному миру американской нацией, погруженной в глобалитарный бред. И все это лишь потому, что реклама традиционной американской продукции (кока-кола, Микки-Маус, джинсы, Голливуд и т. д.) создает образ молодой страны. Юной или, вернее, инфантильной.
С гражданами этой великой страны (а в будущем и со всеми нами) происходит предсказанное Эдгаром Аланом По: «Некогда человек заносился и полагал себя Богом, и так он впал в ребяческое слабоумие… Техника почиталась превыше всего и, однажды помещенная на трон, она заключила в цепи породивший ее разум».1 Если, как замечает Цвейг, старое поколение наивно путало научный прогресс и прогресс этический, то для последующих поколений, жаждущих упразднить всякую мораль и культуру (в качестве целеполагающих теорий человеческих действий), был значим лишь технологический рост, оставляющий человечество позади, без будущего, не выходящим из препубертатного периода. Теперь на предприятиях сорок лет считается критическим возрастом, достаточным не для допущения кандидата на ответственный пост, но для его снятия, как слишком старого!
Этим, отчасти, объясняется развитие автоматизма, по мере развития технологий все больше замещающего «ошибочные действия» принципиально невзрослеющего общества.
Если вспомнить античную демократию и драконовский прямой контроль за правителями со стороны избравших их граждан, то еще более ясной становится безответственность, ставшая сейчас для государственных верхов правилом, — привилегией, делающей правительство недоступным парламентскому или правовому контролю за
действиями, совершенными при исполнении служебных обязанностей (кроме случаев, особо перечисленных конституцией).
Очевидно, что это бредовое положение не несущего ответственности главы государства сложилось во время холодной войны, когда автоматизм ответных ядерных ударов не оставлял места вмешательству лица, принимающего решения.
В начале 1998 года ситуация безответственности окончательно приобрела гротескный вид, когда президент наиболее мощного в мире государства, рискуя лишиться полномочий вследствие утаивания деталей своей сексуальной жизни, решил отдать оставшийся безнаказанным приказ о бомбардировке одной из арабских стран. Он не мог быть признан ответственным за этот приказ — то есть вполне осознающим происходящее и на этом основании виновным — в обществе игры, где уже сорок лет не боятся программировать ядерную смерть планеты, будто бы передвигая фишки в игре.
Чтобы окончательно поставить в тупик политических противников и масс-медиа, приперших его к стенке, президенту Клинтону было достаточно в долгожданной речи воздать хвалу превосходству американской военной технике, вынудив оппонентов аплодировать ему под угрозой лишиться доверия консервативных избирателей.
Вскоре Соединенные Штаты еще дальше продвинулись по пути президентской безответственности, выдвинув предложение об автоматизации репрессивных ударов по противникам американских интересов во всем мире.
Странную картину всеобщей непоследовательности дополнило правительство Соединенных Штатов, когда, ощутив себя на грани опасного конфликта, 10 февраля 1998 года оно объявило о своем решении не атаковать Ирак до завершения зимних Олимпийских игр, проходивших в то время в Японии.
В результате, телезрители не были приведены в замешательство потоком противоречивых обра-
зов, вне всякой логики объединяющим эйфорию Олимпийских игр и малоутешительные виды новой войны в Заливе, вследствие чего они вынуждены были бы непрерывно переключать с одного канала на другой, что сократило бы прибыль спонсоров обоих событий.
Умелое вмешательство Кофи Ананна, искушенного африканского дипломата, способствовало счастливому разрешению ситуации высокотехнологичного слабоумия.
«Это отец, сын, мать и дочь — четыре манекена без одежды, изображающие белую семью, они держатся за руки и их руки сплетены, как в рисунке кружева. Все имеют одинаковый рост — 140 см», — написала Элизабет Лейбовиц в газете Liberation 25 апреля 1993 года. И прибавила: «Состряпанная калифорнийским художником Чарльзом Рэем эта сцена, смутно ассоциирующаяся с голливудскими „Дорогая, я увеличил детей“ (что придает им совершенно дебильный вид) и „Я уменьшил родителей“ ii(они всего лишь уменьшенные подобия) вызывает один ироничный вопрос: не является ли средний американец большим ребенком? Однако тема Биенналле-1993 в нью-йоркском Музее американского искусства Уитни слегка надумана: существует ли американское искусство? Речь идет о переосмыслении канонов, актуальных для американского культурного универсума».
После распада идеологического блока Советского Союза в 90-х годах, наступило время вспомнить, что в Соединенных Штатах культурная деятельность исторически является частью колониальной антропологии, а не совокупностью самих художественных практик.
Инсталляция из четырех персонажей Чарльза Рэя показывает нам будущее мировой культуры в понимании американцев: после более или менее удавшейся ассимиляции полов, народов и рас происходит смешение поколений: их скрещивают, понижая возрастную планку, — как пигмеи
обрезают ноги своим высоким врагам, чтобы быть одного с ними роста.
Представьте себе, например, взрослого и ребенка, взбирающихся по лестнице. Ребенок не может справиться с высотой ступенек и оттого быстро отстает, оказывается позади взрослого.
