Но все это не идет ни в какое сравнение со скорым введением «автоматизированной обработки знаний» — распространением всеобщей амнезии, последнего достижения «индустрии забвения», замещающей совокупность аналоговой информации (образной, звуковой и т. д.) цифровой информацией, компьютерным кодом, пришедшим на смену языку «слов и вещей».
Итак, цифры готовы установить царство своего математического всемогущества, цифровые операции определенно вытеснят analogon, то есть любую схожесть, любое отношение подобия между несколькими живыми существами и предметами.
Все это ведет, понятное дело, к отрицанию какой-либо феноменологии. Теперь надо не «спасать феномены», как того требует философия, а прятать их, оставлять вне расчета, скорость которого не оставляет места какой бы то ни было осмысленной деятельности.
В этом контексте кризис современного искусства представляется всего лишь клиническим симптомом кризиса самой современности — одним из многих предвестников начинающегося распада темпоральности.
В конце XX века искусство не обращается к прошлому и не пытается предвидеть будущее, оно становится излюбленным способом изображения настоящего и одновременного (simultaneite). Столкнувшись с индустрией телеприсутствия и live передачами, современное искусство, «искусство присутствия», перестало воспроизводить мир для того, чтобы выявить его «сущность». Сначала в современной абстрактной живописи европейские художники первых послевоенных лет отказались от какой-либо фигуративности, а затем впали в другую крайность в американском гиперреализме, не говоря уж о движущихся компьютерных образах видео-арта с его делокализован-ными инсталляциями и «искусстве движущихся картинок», с XIX века представленном кинематографом. Вернемся, однако, к самому телу, его действительному присутствию в театре и современном танце в эпоху становления виртуальной реальности. Интересно, что здесь проблема времени стала актуальной темой и породила новые формы театрального представления.
Историчность, одна из форм «сжатия времени», ныне сведена к нулю — она стала простым «цитированием», растворяющимся остатком, где временная последовательность развертывается в "present continueiii, непреходящем настоящем…
«Произошла утрата основополагающего элемента театрального действа — единства времени, — представленного началом, серединой и концом», — пишет Ганс-Тиз Леманн, авторитет в современном театроведении. И добавляет: "Таким образом, между публикой и актерами устанавливается время соучастия, hic et nunc во всех смыслах. Может статься, что действительная длительность вообще перестанет развертываться и все события подвиснут, жестко привязанные к nunc
— непосредственному настоящему — в ущерб hie — данной «сцены» и данного «действия», любой сцены и любого действия".1 «Здесь» больше не существует, все существует «сейчас», как мы заметили выше.
«Новое театральное представление» — попытка справиться с временной перспективой ускоряющейся реальности и ее рельефом — неловко пытается соперничать со спешным представлением событий в средствах массовой информации, где сенсационные новости и клипы предпочительнее невыносимо долгого повествования, где любой ценой избегают необходимости нажимать на кнопки пульта управления, этого нарушения симметрии между приемником и передатчиком.
«Парадокс актера» эпохи виртуальных клонов и аватар (на экране), заключается в том, что надо заставить театр не быть театром, то есть представлением тела (на сцене).
Драматургия прямого включения сейчас заметна повсюду: в кратковременной занятости, в контрактах на ограниченный срок и долгосрочной безработице, в восстанавливающихся и распадающихся с очередным разводом браках… Страх перед zapping'omiv становится повсеместным.
Если «настоящее» — это ось симметрии проходящего времени, то сейчас его вездесущий центр полностью контролирует жизнь «развитых» обществ, и нам надо всеми силами стараться не разбить ось, поскольку это отбросит нас в прошлое, к омертвевшей памяти и, кто знает, даже к угрызениям совести. Разве мы не наблюдали в последнее время множество покаяний и невиновных чиновников, приносящих извинения, совершенные их предшественниками, но мало обеспокоенных преступлениями, которые они могут совершить сейчас? Мы должны также избегать внезапного «разрыва симметрии» времени, который может отбросить нас в будущее, — хотя провал экономического планирования несколько снизил эту опасность.
Стало быть, по future как нельзя лучше характеризует рельеф реального времени глобализации, где все происходит без малейшей для нас необходимости передвигаться: нам не нужно приближаться к расположенным рядом объектам и к окружающим нас существам.
Если когда-то, в эпоху транспортной революции, срок прибытия определялся протяженностью пути и возможностями передвижения, то сейчас, в эру революции коммуникаций, все происходит сразу и немедленно, так как задержек больше нет, а информация передается мгновенным взаимодействием, интеракцией, более быстрой, чем какое-либо конкретное действие (action).
Действительность средств сообщения, вытесненная виртуальной реальностью телекоммуникаций, вызывает недоверие, сравнимое только с нынешним пренебрежением к мировому океану, многокилометровым водным пространствам, в той же степени профанированными авиационной скоростью, в какой они загрязнены выбросами нефтяных танкеров, сделавших океан полями орошения.
Как летательные аппараты «тяжелее воздуха» держатся на ветру благодаря скорости реактивного движения, так и «ускоренная реальность»удерживается подъемной силой электромагнитных волн, передающих мгновенные сигналы.
История конца тысячелетия воспарила и опирается лишь на телеприсутствие событий вне какой-либо хронологии, так как рельеф происходящего прямо сейчас подменяет глубину исторической последовательности.
Все окончательно перевернулось с ног на голову. Все происходящее сейчас, внезапно возникающее перед нами представляется гораздо более важным, чем то, что удаляется, осаждается на дне нашей памяти, как бы по краям видимого географического горизонта. В этом контексте интересно вспомнить о закате театрального представления — ведь конкретный вымысел бытия здесь актера противостоит дискретному вымыслу электромагнитных призраков, заполняющих экраны.
В недавних «театральных представлениях постановщики безуспешно пытались перенять и даже превзойти скорость масс-медиа… Реплики следовали с такой быстротой, что создавалось впечатление резкого обрыва трансляции, как случается при переключении каналов».2 «Действия» (actes) театральной пьесы становятся «взаимо-действиями» или, вернее, «междудействиями» («антрактами») и стирают привычное различие между актером и зрителем. Слияние/смешение «ролей», вернее, взаимопроникновение (surfusion) театрального вымысла и лишенного прошлого и будущего мгновения виртуальной реальности. Мета-стабильность (surfusion) тела, которое внезапно перестало соответствовать условиям сценической среды, однако все еще находится в одном из самых хрупких равновесий в ожидании Катастрофы, которая непременно разрушит этот карточный домик.
Как здесь еще раз не вспомнить многозначный образ «финансовой сцены» и мыльный пузырь спекуляций, виртуальный пузырь мировой экономики, зиждущейся сейчас на автоматических интеракциях между рыночными ценами и никак не связанной с материальными ценностями национального производства? Уже лет двенадцать как введены автоматизированные торги, определяющие как действия игроков, трейдеров Уолл-Стрит и других валютных рынков, так и спекулянтский Большой взрыв, за которым вскоре последовал крах 1987 года, а затем установка автоматических предохранителей, препятствующих перегрузке системы. Некоторое подобие переключения программ должно предотвращать повторение «аварии» во время реорганизации локальных финансовых рынков в глобальный рынок. Что, однако, не сработало во время азиатского краха осенью 1997 года.
Здесь также сыграла свою роковую роль «драматургия прямого включения», не оставляющая действующим лицам времени, необходимого для размышления.
В области культуры, вероятнее всего, произойдет то же самое: упадок «рынка искусства» повлечет за собой не только снижение роли того или иного явно переоцененного художника, но поколеблет все существующие ценности.
Для того, чтобы в этом убедиться, достаточно послушать разговоры о кризисе европейского искусства на недавних крупных мероприятиях, вроде последней Documenta в Касселе.
После ускорения истории так называемого «классического» искусства появилось «современное» искусство, а теперь происходит ускорение этого «современного» искусства и появление актуального искусства, которое вроде бы пытается противостоять скорому приходу виртуального искусства эры киберкультуры.
