— А ну пошли вон с нашей земли!
— Накася выкуси, ворье!
— От ворья слышим, дай только до вас добраться!
— Так добрались же уже, чего ждете? Штаны меняете?
— Вам, трусам, даем время подальше отбежать!
— Ой-ой-ой, добренькие какие!
— Да уж мальцам косички не режем! Только круглорожим свиньям уши!
— Крысы!
— Сволочи!
— Воры!
— Щхарские девки!
Некоторые из ринтарцев бывали в славном городе Щхарске, но, хотя и остались довольны тамошними девками, сравнению не обрадовались.
— Да у вас что ни город, то «курятник»!
— Так иди сюда, петушок, потопчи!
На лодках захохотали, заулюлюкали. Их собралось уже достаточно, чтобы савряне не чувствовали себя шавками, облаивающими медведя. Ринтарцы тоже не унывали: за ними был Йожыг, от которого уже спешила подмога.
Колай, стоявший в заднем ряду, точнее, даже в камышах за задним рядом, трясся как лист. Цыка с Михом куда-то пропали, а ему драться с саврянами ну никак не хотелось, даже несмотря на дразнилки. Он и военный-то налет на веску ничком пролежал на дороге, «насмерть затоптанный» саврянской коровой (хорошо, никто «добренький» не добил).
Знаменного тоже отчего-то не было видно, хотя ему полагалось бы стоять впереди. Но замещавшие его тсецы из особо приближенных держались твердо и уверенно: мол, если куда-то и отлучился, то наверняка за подмогой.
И тут на линию прибоя, в грязную пену с водорослями, влез обсохший, передохнувший молец, воздел посох, подожженный в костре — факел вышел длинный и видный всем, — и заблеял во всю свою козлиную глотку, чередуя ринтарские слова с саврянскими, так что худо-бедно, но понимали его все:
— Остановитесь, глупцы! Разве не видите — то Саший искушает вас во тьме ночной! Богиня моими устами предупреждает вас: не поддавайтесь ему! Только теми он способен править, кто сам впустил его в свое сердце нечестивыми желаниями и помыслами! Отриньте их, и спасены будете!
Обе стороны ошеломленно замолчали. О «Хольгином пророке» знали почти все — кто видел, кто только слышал, но сразу догадался. Савряне относились к ринтарскому проповеднику более скептически, но Богиня-то едина! Как и ее священная книга, уже сотни лет переписываемая без малейших изменений — приходилось изощряться в толковании.
Часть противников послушно сотворила Хольгин знак — правда, свободной рукой, во второй продолжая сжимать оружие. Колай и вовсе принялся истово молиться: Лучезарная, не попусти!
— Хольга вложила в вас души не для того, чтобы вы замарали их грехами! А чтобы сохранили в чистоте, несмотря на мирские искушения и власти! — упоенно продолжал молец — еще ни разу ему не доводилось вещать перед таким скоплением народа! Сам святой Трачнил позавидовал бы. — Знайте: чаша Ее терпения уже полна до краев и скоро опрокинется на ваши неразумные головы! Если…
Откуда пустили эту стрелу — с реки или с берега, — никто так и не понял.
Молец всхлипнул, выронил посох, тут же с шипением угасший в воде. Потянулся к торчащему из-под ключицы древку, но не достал: рука опала, ноги подкосились, и пророк, нелепо изогнувшись, будто из него выдернули стержень, упал.
Когда в гробовой тишине растаял последний плеск, савряне и ринтарцы одинаково яростно взревели. До чего же низко пали их враги — божининого человека убили! (Хольгин он или просто блаженный — без разницы, все равно Ею отмеченный!) Ничего святого в них не осталось!
А раз так — то всего остального не жалко.
* * *
На Рыску, как всегда внезапно, накатило ощущение близящейся беды. На сей раз — такое сильное и всеобъемлющее, что девушка пошатнулась, не сразу сумев заговорить.
— Альк, чувствуешь?!
— Да.
Взгляд у саврянина снова начал стекленеть. Батраки с воплями ужаса и отвращения попятились от пещер — крысы посыпались оттуда горохом, по стенам, как паучье.
— Бежим! — Жар схватил Рыску за руку, но та в последний миг уцепилась за Алька, а сдвинуть их обоих вору не удалось.
— Уже некуда. — Саврянин с таким отстраненным видом склонил голову к плечу, будто сам вот-вот рассыплется на сотню крыс.
В лесу за пещерами послышались голоса, возня, треск веток. Еще бы собачий лай — и можно подумать, что местный вельможа объявил неурочную охоту на волков, цепочкой пустив загонщиков.
— Давайте обратно в лодку и вверх по течению, — трезво предложил Мих. — Посреди реки, да в такой темнотище, никто не достанет. И не до того им будет.
— Куда угодно, только сваливаем отсюда! Рыска, да вмажь ты ему пощечину!
Девушка неуверенно подняла руку, но саврянин, встряхнувшись, поймал ее запястье.
— Я тебе сам щас… — процедил он, глядя на Жара.
— А какого Сашия ты стоишь?!
Альк уже не стоял. Хотя смысла бежать по-прежнему не видел.
Но пусть надежда, которую путники добровольно променяли на знание, хоть с кем-то останется до последнего.
Цыка выскочил на берег первым и опешил — так тут все изменилось меньше чем за лучину. Над островом стояло низкое зарево от сотен костров и факелов, в котором с криками метались тени, до того изломанные, что Рыске показалось, будто там сцепились две крысиные стаи. И это было только начало: огненные точки продолжали стекаться к Пупу с обоих берегов, на смену угасшим и сброшенным в воду.
— А чтоб их всех Саший побрал! — с горечью сказал Мих. — Опоздали.
Жар обернулся — и понял, что батрак имеет в виду не войну, а свой неудавшийся побег от нее.
Справа шло — точнее, уже бежало краем берега — поднятое гонцом саврянское ополчение. Ждать до утра весчане не стали, похватали оружие (а в приграничье им владел каждый мужчина старше десяти лет, место такое — смутное) и кинулись на подмогу, как чуя, что она понадобится уже ночью.
И их вожак уже поравнялся с запрятанной в камышах лодкой.
— Вот крысы, и тут они уже! — раздался резкий и злой выкрик на саврянском. Видно, белокосые вообразили, что вслед за островом ринтарцы вознамерились захватить и чужой берег.
Объяснять, что это не так, было бесполезно. Бросать оружие — глупо, убьют или покалечат прежде, чем утолят жажду мести. Убегать — некуда, слева саврянский город, сзади крысы и «загонщики» — видно, ополчение из другой вески.
Друзья-приятели сбились в кружок, плечом к плечу. В центр затолкали Рыску, при виде полчищ саврян побелевшую как полотно.
— Присядь! — крикнул ей Мих, но девушка продолжала заворожено таращиться на приближающихся врагов. Точь-в-точь как в ее детских кошмарах — только там она была одна-одинешенька, а здесь от белокосых убийц ее защищал белокосый же, и за него Рыска боялась едва ли не больше, чем за себя.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
