Питерской одной, не крутой. Я петь хотел. Свою музыку сочинять, играть. Не вышло у меня…
— Ну погоди, дай срок. Салтыков поможет раскрутиться, — Никита усмехнулся. — У него денег много. Может, и еще прибавится, когда вы в Лесном этот самый бестужевский клад отыщете.
Изумрудов смотрел на свои скованные наручниками руки.
— Я в клады заговоренные не верю, — ответил он устало. — Это все сказки для малолеток и для дефективных придурков.
Глава 22
СТРАСТИ-МОРДАСТИ
Анна Лыкова и ее брат уехали из Лесного сразу, как только Салтыков и Мещерский вернулись из Воздвиженского. И помешать этому отъезду, столь похожему на бегство, Катя не могла, даже не пыталась, о чем впоследствии горько сожалела. Но тогда все ее мысли были совсем, совсем о другом.
Быстро стемнело. Накрапывал дождь. Старый помятый «Форд», вырвавшись с территории усадьбы, у Тутышей начал сбавлять скорость, замедляя свой ход.
— Ты что, Иван? — спросила до этого молчавшая Анна, отрываясь от созерцания «дворников» на лобовом стекле. «Дворники» работали ритмично и нудно, стирая со стекла капли, которые тут же появлялись вновь.
— Не видно ни зги, дорога плохая, — ответил Иван.
— Пожалуйста, увези меня отсюда скорей.
— Я и увожу, — он повернул голову, посмотрел на бледный профиль сестры. — Мы едем домой. Помнишь сказку про Снежную королеву?
— Нет.
— Про братика Кая, про сестричку Герду?
— Нет, — она отвернулась.
— Точно не помнишь?
— Я уже ничего не помню. Не хочу, не желаю помнить, слышишь? И вообще замолчи. Брось эти глупости.
— Глупости, — он слабо улыбнулся. — Ладно, сестричка Герда. Как скажешь. А все же не зря я приехал, правда? А то кто бы тебя домой сегодня вез после всей этой здешней комедии? Или ты там бы осталась?
— Нет, я бы не осталась, — Анна повернулась к брату. — Что ты пристал ко мне? Что ты издеваешься? Не видишь, я и так уже… — Она крепилась изо всех сил, но ничего из этого не вышло. Слезы, комом стоявшие в горле, оказались сильнее — хлынули ручьем. — Смеешься, издеваешься… Если бы ты знал, что я чувствую сейчас, если бы ты только мог представить, как мне плохо…
Он одной рукой привлек ее к себе — нежно, бережно, другой — резко крутанул руль в сторону, съезжая на обочину.
— Я все знаю и понять могу. Тихо, тихо, не плачь, — он обнял ее. Мотор «Форда» заглох. — Я все понимаю, Аня, потому что я — это ты.
— Нет, ты не можешь, — она рыдала, уже более не сдерживаясь. — Вы все, все одинаковы. Мужики… Лжецы… Чудовища, животные… Как он мог, ведь я его любила?! Я так его любила. Мне от него и не надо было ничего. Я была готова все сама ему отдать. Умереть за него была готова, это ты понимаешь? Господи, ну разве ты это понимаешь?!
— Я понимаю, — он не отпускал ее. — Умереть за… Так только ты можешь сказать и я. Мы с тобой. Больше никто.
— Оставь меня, ты такой же, как он. Бессердечный эгоист; Ты же видел — он не любит меня, лжет мне, смеется надо мной в глаза. Почему ты мне ничего не сказал, не объяснил? Почему ты, мой брат, допустил, чтобы я была такой дурой, такой слепой идиоткой? Не трогай меня, пусти, — она попыталась вырваться из его рук — тщетно. — Ты такой же, как он. Ты тоже думаешь только о себе!
— О тебе, — Иван за подбородок повернул ее заплаканное лицо к себе. — Только о тебе я думает, слышишь? Днем и ночью, каждую минуту, все эти годы. О тебе одной. Ни о ком другом. Я люблю тебя. — Он сдавил ее в объятиях так сильно, что она вскрикнула. Впился губами в ее губы.
Тьма. Радуга. Вспышки. Огни НЛО. Свадебный салют. Погребальный костер. Угли. Пепел. Зола…
— Пусти меня! — она оттолкнула его изо всех сил. Он отпрянул, но тут же ринулся на нее снова — в тесном темном пространстве салона она была сейчас так близко, так угрожающе близко.
— Не смей, оста… — но он смял ее, заломил ее хрупкую фигуру назад, пытаясь вернуть своим губам вкус ее губ.
Она наотмашь ударила его по щеке. Ударила еще раз, и еще. Но он уже не помнил себя. Все, что так долго скрывалось, сдерживалось, снилось ночами, теперь было здесь, среди темноты и дождя. А вот воли никакой уже не осталось. И чувства самосохранения тоже. И даже боли он не чувствовал от этих злых, беспомощных ее пощечин.
— Все, что угодно, Анечка, милая, — он летел словно в пропасть с горы. — Только скажи — все для тебя одной. Я все сделаю. Он тебя оскорбил, обидел — я его убью. Башку оторву. Здесь не хочешь жить — я тебя увезу, В Париж, в Италию, на Цейлон, далеко-далеко… Тебе нравится Лесное — ведь оно нравится тебе, я знаю, я его верну нам, Лыковым, добуду любой ценой. Ты не можешь жить в нищете, я разбогатею — найду сокровища, выполню все эти условия, ограблю, убью, дьяволу душу продам… Ну зачем, зачем тебе Салтыков Ромка или кто-то другой, когда я здесь, всегда рядом с тобой? Вспомни, как мы жили, как нам было вместе хорошо. Я ж не могу без тебя, дня не могу прожить, понимаешь? Я так тебя люблю! И ты ведь меня ещё не знаешь, совсем не знаешь. Ты и не догадываешься, каким я могу быть… Никто, слышишь ты, никто никогда не будет тебя любить, никто не будет хотеть тебя так, как я…
— Отпусти! Не смей, Иван, не смей! Ты с ума сошел! Я прощу тебя… не трогай меня! Не смей! Сумасшедший!
Она из последних сил рванулась, ударила его по лицу — уже не ладонью, а кулаком. Нет, и этой боли он не ощутил. К боли он был уже бесчувственный, каменный. Разжать на короткое мгновение объятия-тиски заставила его не боль, а выражение ее лица — страх и отвращение. И еще что-то такое, от чего он сразу замолчал, осознав: все, конец. Заветной мечте его полюбовно сбыться не суждено. Никогда.
Всхлипывая и дрожа, Анна выбралась из машины. Бросилась в темноту. Ноги ее скользили по мокрой глине. За спиной вспыхнул свет. Она оглянулась — старый «Форд» зажег фары. На фоне желтого пятна света выделялась темная фигура. Такая знакомая фигура…
Анна, не разбирая пути, побежала прочь — как можно дальше от этих следящих бесстыдных огней, от него.
Ей казалось, она молила бога — он одумается, не допустит этой
