новой страшной катастрофы, перечеркивающей все, всю их прошлую жизнь. Позволит ей уйти. Остынет, придет в себя. Но она ошиблась: не прошло и минуты, как Он догнал ее, схватил, рывком развернул к себе. В это мгновение она не узнала его. Перед ней был совершенно другой человек. Не ее брат, которого она знала с детства.
— К нему побежала? К нему, да? Назад? Спасаться Я значит, животное, скот, a он… он кто? — он в бешенстве тряхнул ее. — От меня к нему бежишь? Не убежишь, Анька!
Она снова каким-то чудом вырвалась, хотя он едва не сломал ей руку. Спотыкаясь, задыхаясь, рыдая, помчалась прочь, ничего не видя перед собой, не узнавая местности.
— Всю жизнь мне искалечила! — яростный вопль резанул ей уши. — Всю кровь из меня выпила, всю paдость! Все равно туда не вернешься, слышишь? Убью!
Глава 23
В ХОДЕ ЗЕМЛЯНЫХ РАБОТ
Дальнейшие события в Лесном — а их было немало — Катя воспринимала сквозь призму личных переживания Она понимала: Никита Колосов ждет от нее вдумчивого анализа происходящего, достоверных объяснений и чей кой мотивации поступков фигурантов, но…
Но скажите, пожалуйста, какой анализ, какая мотивация чужих поступков, когда вые собственной-то жизнью разобраться толком не можете! Когда вы возвращаетесь домой с работы (а что было в Лесном, как не труднейшая почти ювелирная оперативная работа?!) и обнаруживаем у себя в прихожей на зеркале слоган от собственного горячо любимого мужа, гневно начертанный вашей любя мой губной помадой, смысл которого в трех словах: НЕ ПРИДУ ДОЛГО"!!!
«Драгоценный В…», явившись с очередного круглее суточного дежурства и не найдя вопреки всем прошлый обещаниям Кати дома, взъярился до крайности и громя хлопнул дверью. Когда муж не ночует дома — тут уж не до разгадки криминальных тайн. Катя проплакала весь вечер от обиды (незаслуженной и оттого вдвойне горькой) и от жалости к самой себе. Однако разыскивать «драгоценного» по знакомым-приятелям не стала — много чести!
В результате всех этих слез и переживаний чужие беды и всплески эмоций показались Кате утром (хмурым и безотрадным) детской игрой. Сергей Мещерский позвонил ей на работу в пресс-центр ровно в 9:00. Вчера вечером они, естественно, возвращались в Москву из Лесного вместе, но тогда Мещерский был слишком взбудоражен событиями, развернувшимися на его глазах после задержания Изумрудова, и хладнокровно оценивать и анализировать случившееся просто не мог. Лишь беспомощно восклицал всю дорогу:
— Ну, Ромка Салтыков ну, мужик дает… Нет, кто бы мог подумать, чтобы он и этот смазливый тип… Ты, Катюша, не представляешь, какой скандал закатил он в отделении милиции. Я думал, его тоже посадят за дебош — честное слово. Он всегда ведь был такой сдержанный, такой деликатный, а тут словно взбесился, совершенно потерял над собой контроль. Что он там молол — ты не представляешь — в адрес милиции и полицейских вообще! Хорошо еще, что в горячке он все это по-французски орал, а то бы нам там каюк — оскорбление мундира. Зачем-то де Голля приплел и большевиков. Ну, насчет большевиков его гнев понятен; но за что де Голля так ненавидеть? Разве он был ярый противник нетрадиционной ориентации?
На этот раз тон у Мещерского был уже иной — назидательный и деловитый. И это вселило в Катю некоторые надежды.
— Вадик, ночевал у меня, не волнуйся, — услышала она от друга детства. — Я, Катюша, как только мы расстались, сразу же поехал домой. А он меня у подъезда в машине, оказывается, ждал. М-да… В таком виде, что тебе его лучше было не лицезреть. Вообще пить надо меньше при таком темпераменте, — Мещерский хмыкнул. Подумал секунду и добавил: — Или больше. Короче, мы с ним поговорили как мужчина с мужчиной. Он мне жаловался как другу, что ты, Катя… что ты совсем не уделяешь ему последнее время внимания. И надо сказать, я тут полностью с ним солидарен — ты действительно совсем позаброси…
— Ничего себе! Да где мы с тобой вчера были, Сережа? Мы что — гуляли, прохлаждались?
— Мы не прохлаждались, — Мещерский вздохнул. — Но все равно Ты должна понять: Вадик мой единственный друг, и, когда ему плохо, когда сердце его разрывается от горя и ревности, я не буду молчать и оставаться я стороне тоже не буду. Ты должна найти золотую середиену, Катя. Ты должна уступать, ты же женщина… А Вадим тебя так любит, смертельно ревнует… Даже ко мне, черт… Надо войти и в его положение, надо быть милосердной
— Спасибо за совет, Сережечка. Учту на будущее — насчет милосердия в том числе. Но прости, мне некогда. Я занята.
— Подожди, — Мещерский обидчиво засопел. — Сразу и некогда… А я, между прочим, тоже не обязан выслушивать по ночам… Я не каменный. И не стеклянный. Мне буфером тоже быть надоело — между вами, между Салтыковым и… Кстати, насчет Салтыкова. Он мне только что звонил. Якобы по поводу твоего вчерашнего предложения насчет охранной фирмы. Он просил тебя разыскать — мол, во вчерашней суматохе твою визитку потерял. Но чувствуется, все это лишь предлог. А вообще-то он умоляет меня опять приехать в Лесное.
— Опять? Сегодня?
— Прямо сейчас. Этого парня Лешу до сих пор не отпустили. Салтыков вроде бы хочет снова ехать в милицию, и подключать адвоката к этому делу. Но как-то чудно он об этом говорит — не впрямую. Не так, как вчера. Видно огласки боится, отношения свои с этим типом Изумрудовым афишировать не хочет перед посторонними. Мы свои, как видно, уже не в счет. Он просит, чтобы я приехал, я ведь свой, хоть и очень дальний родственник.
— Что ж, поезжай туда, — сказала Катя. — А я постараюсь навести справки об охранном агентстве. Только ты мне по-этому поводу позвони из Лесного не сразу, как приедешь, а часика этак примерно в три.
— Почему?
— Потому что этот вопрос Колосов сам будет решать. А на решение и на подготовку нужно время.
Мещерский помолчал, лотом тяжело вздохнул.
— Понятно, — сказал он. — Как же все это ужасно. Чувствуешь себя каким-то иезуитом…
— Два человека убиты, — Катя повысила голос, — тут уже не до сантиментов. А в Лесном что-то творится — ты сам это чувствуешь. Чувствуешь ведь?
— Да.
— Если Салтыков и непричастен к убийствам, а я в это верю, мы должны, обязаны помочь выпутаться из этой беды ему и всем остальным, невиновным.
— Знаешь, что меня вчера больше всего поразило? — спросил Мещерский.
— Догадываюсь. То, что они ни разу не коснулись той темы, которая нас сейчас
