чем страшные консерваторы, ортодоксы. У них самые тесные связи с церковью, а она некоторые вещи считает в числе смертных грехов — ну, ты не маленький, догадываешься. Но кто не грешен в этом мире, господи? Я, наверное, самый большой грешник из всех, я все сознаю. Но если только до них дойдут слухи о том, что я замешан в какую-то историю с…
Мещерский ждал, что он скажет «с убийствами», а может, даже «с поисками клада», но Салтыков закончил с нервной усмешкой:
— С неким юным и прекрасным созданием… Ну, ты меня понимаешь? Вчера я вел себя очень неосмотрительно. Я был в ярости. И… и большое тебе спасибо, что ты не позволил мне наделать еще больших глупостей. Ты и Анечка удерживали меня, а я… Словом, я приношу тебе свои извинения за свое вчерашнее поведение: Готов повиниться и перед Аней. Они вчера е сваном так неожиданно покинули меня — я даже не успел сказать Аннушке, что я… — Салтыков вздохнул. — Она мой друг— искренний и преданный. И я знаю, она желает мне только добра. Такие женщины, Сережа, сейчас большая редкость. Они наше фамильное достояние. Кстати, ты не знаешь, где она может быть?
— Кто, Аня?
— Да. Я звоню ей с утра. Дома никто не отвечает, а в ее антикварном магазине мне сказали, что она на работу не пришла.
— А ты звонил ей на мобильный?
— Он отключен, судя по всему. Жаль. Я бы хотел принести милой Анечке свою повинную голову — как говорится, которую меч не сечет, — Салтыков улыбнулся.
— А как же этот парень, этот Леша Изумрудов?
— Я тут поразмыслил, ночь выдалась бессонная, знаешь ли… Ну что мальчику может грозить? — Салтыков пожал плечами. — За ним же нет никакой вины. Это должно выясниться само собой.
— Значит, мы не поедем в отделение милиции выручать его?
— Пока нет. Ты видишь — сейчас я не могу, я занят. Малявин звонил утром, он задерживается. У него какие-то личные обстоятельства непредвиденные. Я не могу все здесь бросить на самотек. И потом, мне так и хочется работать, я все же инженер в прошлом, и неплохой, нам думать.
— А насчет охранного агентства ты хотел…
—Ах да, помню, конечно, — Салтыков устало улыбнулся. — Но после, хорошо? А пока пойдем, я показе тебе чем мы тут занимаемся.
— Роман Валерьянович, опять вода под фундаментом. Вчера откачивали, а сегодня опять скопилась. Начали качать, а там даже и не вода, а грязь, жижа одна идет пополам с гнилым илом. Эту дрянь в пруд сбрасывать, как мы раньше делали, — себе дороже, — к Салтыкову подошв бригадир рабочих. — Подите сами гляньте.
— Сережа, пойдем посмотрим, в чем там проблема. — Салтыков сразу оживился — неприятная тема с объяснениями была исчерпана. Он повлек за собой хмурого Мещерского по аллее в направлении Царского пруда. — А что если в овраг сделать сброс, где свалка? — довернулся он шагающему за ними по пятам бригадиру. — Все равно там все засыпать будем полностью, новый грунт возить?!
На берегу пруда земляные работы (в чем конкретно они заключались, в тот первый момент Мещерский та толком и не понял) шли на участке, где в оные времена располагался павильон «Версаль». От его фундамента остались всего несколько плит, да и те почти полностью были скрыты наносным илом, мусором и грязью. Оглядевшись, Мещерский заметил, что берег Царского пруда был низкий и сильно заболоченный. Чтобы привести ей в норму, надо было бы вогнать сюда не одну тонну песка. Но пока здесь, напротив, отчего-то только выбирала грунт — вернее, жидкую липкую глину. Какой-либо логики и целесообразности Мещерский во всем этом не видел.
Салтыков размашистым решительным шагом направился к рабочим, жестами показывая, куда отводить толстую пластиковую трубу, по которой мощный электрический насос гнал глину в отвал. Работяги закивали, подцепили скоренько к трубе трактор и поволокли ее прочь от пруда в сторону небольшой рощи, росшей по склону неглубокого оврага, где еще во времена психиатрической больницы была свалка.
Спустя четверть часа насос снова заработал. Двое работяг спустились в овраг: под напором жидкой грязи труба так и ходила из стороны в сторону, грозя в любой момент лопнуть, не выдержать. Ее надо было укрепить специальными стальными скобами.
— Роман, а не проще ли не мучиться так, не вычерпывать это болото, — заметил Мещерский, когда Салтыков вернулся, — и восстановить этот самый «Версаль» где-нибудь левее или правее, где посуше? Вон, кажется, место подходящее, на пригорке.
— Нет, тогда сразу нарушится вся планировка, весь усадебный ландшафт, — Салтыков улыбнулся, покачал головой, — Я не хочу вносить в план Лесного какие-то изменения. Я, Сереженька, не строю, как это сейчас называется… новодел. Я хочу до малейшей детали восстановить здесь все так, как это было два века назад.
— Но ведь и в восемнадцатом, и в девятнадцатом веке здесь постоянно что-то перестраивали, меняли, копали. Вносили изменения и в облик дома, и…
— Надо же, — Салтыков, явно не слушая, рассеянно улыбаясь, названивал кому-то по мобильному, — Анечкин телефон до сих пор не отвечает. Да что ты будешь делать? Где же она? Может быть, в метро едет? Там связи нет. Знаешь, Сереженька, а я до сих пор еще ни разу не спустился в московское метро. А так хочу его увидеть — особенно все эти старые станции в сталинском стиле. Кстати о стилях… Ты видел дом, в котором живет Аня? Он наверняка тоже эпохи этого вашего «съезда победителей», которых потом всех расстреляли. С виду — настоящая трущоба. Как это ужасно, что потомки такого славного гордого рода вынуждены жить в такой дыре. Я думал об этом сегодня ночью с болью в сердце. И, знаешь, кое-что придумал. Только вот сначала хочу с тобой посоветоваться… Что, если мне оказать им по-родственному помощь в этом вопросе?
— В каком вопросе? — не понял Мещерский.
— Ну, я имею в виду покупку новой квартиры в хорошем благоустроенном районе, — Салтыков прищурился. — Я, естественно, возьму на себя оплату всех расходов. Думаю, Анечка будет довольна.
— Об этом надо с Иваном разговаривать. Они вместе живут, в одной квартире, — Мещерский помолчал. — Но с ним говорить на эту тему я бы тебе не советовал.
— Почему? — Салтыков искренне удивился.
— Иван вряд ли примет от тебя такой щедрый подарок. И сестре не позволит. Ты меня извини, Роман, но я бы на твоем месте вообще бы при нем об этом даже не заикался.
Салтыков вскинул светлые брови, вздохнул, развел руками:
— Да, ты, наверное, прав. Я не подумал. Но поверь, я
